Климент Александрийский 

 

СТРОМАТЫ
 

Книга 1 | Книга 2 | Книга 3 | Книга 4 | Книга 5 | Книга 6 | Книга 7

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
План дальнейшего изложения

(1, 1) Теперь следует перейти к обсуждению вопроса о мученичестве и поведать о том, кого можно назвать совершенным. Коснемся и всего остального, имеющего связь с предыдущим, и в частности, рассмотрим действительно ли и раб, и свободный в равной мере могут быть склонны к философии, вне зависимости от того, какого они пола, мужчины или женщины. (2) Затем, дополнив наши прошлые рассуждения о вере и путях ее поиска, мы предпримем рассуждение о символах для того, чтобы, после краткого завершения обзора этических вопросов, показать какую пользу эллины могут извлечь из знания варварской философии. (3) Уделив должное внимание этому предмету, мы сосредоточимся на тех местах Писания, которые опровергают отдельные воззрения некоторых из эллинов и иудеев. Далее мы вновь вернемся к тому, что ранее уже обещали изложить в предыдущих книгах наших Стромат, однако не сумели уместить все это в одном рассуждении, по причине обилия различных тем, там затронутых. (2, 1) Изложив, сколь возможно, все эти предметы, мы начнем рассуждение о естественнонаучных представлениях эллинов и варваров, касающихся первых принципов, насколько эти сведения достигли наших ушей, и закончим критикой наиболее важных доктрин философов. (2) Затем, мельком коснувшись богословия, перейдем к пророческим преданиям, подтвердив тем самым достоверность Писания, в которое мы уверовали, и его божественное происхождение. После этого мы сможем шаг за шагом разгромить еретические учения, противопоставляя им учение о едином Боге и Господе Вседержителе, столь открыто возвещаемое в законе, пророческих писаниях и благом Евангелии. (3) Множество препятствий ожидает нас на этом пути, однако мы попытаемся в нашем сочинении устоять против всех искажений, убедив их в обратном против их воли, силою самого Писания.

(3, 1) После завершения всего того, что мы планируем осветить в нашем рассуждении, и о чем, если Дух нам позволит, сказать в высшей степени необходимо (поскольку, прежде чем перейти к истине, надлежит коснуться того, что является предварительным знанием), мы обратимся сначала к истинному гностическому учению о природе, получив тем самым посвящение в малые мистерии перед тем, как перейти к великим. Так по разъяснении и изложении исходных начал согласное с божественным разумом истолкование святых вещей ничем не будет затруднено. (2) Знание природы или, лучше сказать, мистическое созерцание, содержащееся в согласном с истиной каноне гностического предания, проясняется, далее, посредством обращения к космогонии, от которой путь лежит к теологии. (3) Вот почему начнем мы с того, что передают нам о творении пророки, по ходу дела излагая и, насколько это окажется в наших силах, опровергая их. (4) Но весь этот план можно выполнить лишь милостью Божией и в меру тех способностей, которые даровал нам Бог. Теперь обратимся к нашему предыдущему предмету, сперва окончив то, что нам осталось сказать об этике.



II

О смысле заглавия книги

(4, 1) Наши заметки, как мы уже об этом не раз говорили, для не очень старательных и неопытных читателей могут показаться слишком разнообразными и, как на это указывает и само заглавие, состоящими из различных кусков, сотканных в один ковер так, что рассуждение постоянно скользит от одного предмета к другому, зачастую указывая в одном направлении, но доказывая тем самым нечто иное. (2) «Рудокопы, — говорит Гераклит, — в поисках золота перерывают множество земли, а находят самую малость».[1] Однако каждый, кто принадлежит к «золотому роду», даже раскапывая то, что чуждо ему, и в малом найдет немало. Так слово сможет найти читателя, который в силах понять его.[2] (3) Так и наши Строматы в руках человека, читающего их с пониманием, могут оказаться хорошим подспорьем для памяти и средством, помогающем в поиске истины. (4) Однако читатель, сверх того, и сам должен заняться исследованием. (5, 1) Разумному путнику, если он пребывает в сомнениях относительно правильного выбора пути, достаточно лишь указать верное направление. Дальше он уже сам сумеет продолжит путь и достигнуть своей цели. Однажды некий раб спросил дельфийскую жрицу, как ему расположить к себе своего господина? Пифия ответила: «Если поищешь, найдешь». (2) И все же, как мне представляется, сложным занятием является поиск сокрытого блага,

Ведь добродетель от нас отделили бессмертные боги

Тягостным потом: крута, высока и длинна к ней дорога,

И трудновата в начале. Но если достигнешь вершины,

Легкой и ровною станет дорога, тяжелая прежде.[3]

(3) «Тесен и узок путь Господень»[4] и «лишь для употребляющих усилие Царство небесное».[5] Вот почему Господь и говорит нам: «Ищи и найдешь»[6], если будешь держаться царского пути и никогда не уклонишься с него.

(6, 1) Поистине, великая плодоносная сила заключена даже в малом семени учений, содержащихся в этой книге; по слову Писания, она – «как питающий всех полевой злак»[7]. (2) Следовательно, если наши заметки названы Строматами, то такое наименование вполне подходит их содержанию, ибо речь в них и вправду идет о весьма разнообразных предметах, наподобие жертвенных приношений, в которые, по словам Софокла, входили

(3) … шкура овцы и вино,

аромат и отборные гроздья,

плоды разнородные,

масло могучей оливы и чудные соты,

труды золотистой пчелы.[8]

(7, 1) Так и в наших Строматах, как у садовника из комедии Тимокла[9], произрастают «смоквы, оливки, сушеные винные ягоды и мед с плодоносного поля». (2) Эта-то плодоносность поля заставляет хозяина произнести следующее: «Ты верно имеешь в виду не поле, а оливковую ветвь, увешанную жертвенными плодами (ei)resiw/nhn)». (3) В самом деле, ведь был у афинян обычай петь пред храмом стихи такого содержания: «Приносит ветвь оливы и смоквы, и сытный хлеб, и медовую чашу, и масло для умащения кожи». (4) Подобно веяльщику, отделяющему зерно от мякины, наш читатель также должен почаще пропускать пшеницу сквозь решето и очищать ее от сора.
III

Об истинном совершенстве

(8, 1) Большинство людей в своем непостоянстве и неразумии походят на переменчивую погоду.

(2) Много недоверие блага приносит и вреда доверчивость.

(3) А Эпихарм говорит следующее: «Не пренебрегай недоверчивостью, ибо она – основа благоразумия».[10] (4) Однако недоверие к истине ведет к смерти, равно как вера в истину – к жизни. И наоборот, верить в ложь, а истину отвергать – это верный путь к гибели. (5) То же самое следует сказать о воздержании и невоздержности: первое – это дело жизни, а второе – смерти. Воздерживаться от дел добрых равносильно злодейству, а воздержание от всякого рода неправд – начало спасения. (6) И мне кажется, что почитанием субботы косвенно заповедуется воздержание, ибо именно им советуют укрощать в себе злые наклонности. А иначе чем отличался бы человек от животных? (7) И, с другой стороны, в чем Ангелы Божий были бы мудрее человека? «Немногим ты умалил его пред Ангелами», как сказано.[11] Дей­ствительно, никто не относит этого изречения Писания к Господу, хотя он также облечен был плотью. Лучше всего отнести его к совершенному мудрецу, лишь немногим умаленному перед Ангелами, а именно – лишь временностью этой земной жизни и одеждой плоти, в которую он облечен. (8) Поэтому под мудростью я разумею не что иное, как знание, ибо жизнь [во всем остальном] схожа. Для природы смертной, то есть для человека, равно как и для всех других созданий, вместе с ним возвышенных бессмертием, жить означает созерцать и во всем соблюдать умеренность, хотя по степени совершенства одни существа могут и превосходить другие. (9, 1) Именно по этой причине Пифагор говорил, что мудрым является только Бог.[12] Но именно это же утверждает и апостол в Послании к Римлянам: «К послушанию веры, извещенной во всех народах, единому премудрому Богу через Иисуса Христа».[13] В любви соединившись с мудростью, Пифагор назвал себя не мудрецом, а лишь другом мудрости. «Беседовал же с Моисеем Бог, – говорит Писание, – как друг [беседует] с другом."[14] (2) Ясно, таким образом, что истина исходит от Бога, им она порождается, гностик же стремится к истине и любит ее. «Пойди, ленивец, к муравью и стань учеником пчелы», – говорит Соломон[15]. (3) Учиться чему? Тому, что у каждого существа свое особое назначение: иное у вола, иное – у лошади, иное – у пса. Какое же призвание у человека? (4) Человек, в моем понимании, есть нечто вроде кентавра, почитавшегося в Фессалии. В нем соединяются разумное и неразумное начала, душа и тело. Тело занято землей и гнется к ней, душа же стремится к Богу. (5) Ведомая истинной философией, она устремляется ввысь к родственному ей, всеми своими силами трудится над освобождением от похотей тела, и среди прочего, от забот и страхов, хотя, как мы показали выше, терпение и страх необходимы для утверждения в добродетели. (6) Разумеется, что «законом познается грех»[16], как это утверждают и хулители закона, хотя и «до закона грех был в мире»[17]; но «без закона, – ответим мы им, – грех мертв».[18] (7) Ведь избавляясь от причины страха, то есть, от греха, мы избавляемся и от самого страха, и, кроме того, от самой возможности наказания, поскольку подрываем то основание, на котором базируется вожделение. (10, 1) «Закон же не для праведника положен», – говорит Писание.[19] Хорошо сказал и Гераклит: «Имени Правды не знали бы, если бы не было этого».[20] И по мнению Сократа «законы не для добродетельных принимаются».[21] (2) Однако хулители закона не постигли смысла этих слов апостола: «Любящий ближнего зла не делает ему"[22] и [заповеди] «не убивай, не прелюбодействуй, не кради и всякая другая, которая заключена в слове: Люби ближнего твоего как самого себя.»[23] (3) Вот почему и Господь наш говорит: «Возлюби Господа Бога твоего от всего сердца твоего и ближнего твоего, как самого себя».[24] Но так как человек, любящий своего ближнего, ничего дурного ему причинить не может и так как сущность всех заповедей содержится в одном кратком слове: любите ваших ближних, то из этого следует, что заповеди, которые должны были пробудить страх, порождают любовь, а не ненависть. (11, 1) Закон, источник страха, следовательно, не может произвести в душе ни смущения, ни печали. «Потому что, – говорит апостол, – закон свят и поистине духовен».[25] (2) Изучив природу тела и сущность души, мы можем, я думаю, понять и то, какая их ожидает участь, и после этого уже не считать смерть злом. «Ибо когда вы были рабами греха, – говорит апостол, – тогда свободны были от праведности. Какой же плод вы имели тогда? Дела, которых теперь и сами стыдитесь, ибо конец их – смерть. Но ныне, когда вы освободились от греха и стали рабами Богу, плод ваш есть святость, а конец – жизнь вечная. Ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем».[26]

(12, 1) Отсюда ясно, что жизнь грешной души, когда она еще соединена с телом, есть смерть для нее, действительной же для нее жизнью будет лишь разрыв всех связей с грехом. (2) Однако многочисленны препятствия и канавы страстей, которые подстерегают нас, широки пропасти гнева и злобы, которые нам предстоит перепрыгнуть, хитры уловки тех, кто замышляет против нас злое. Лишь преодолев все это возможно достичь знания Бога «лицом к лицу, а не как в зеркале».[27]

(3) Тягостный жребий печального рабства избрав человеку,

Лучшую доблестей в нем половину Зевес истребляет.[28]

(4) Рабами писание называет всех, содействующих греху[29], ему проданных[30], всех тех, кто любит чувственные удовольствия и занят лишь своим телом. С точки зрения Писания эти несчастные походят более на животных[31], на «разгоряченных коней, ржущих на жену ближнего»[32], они скорее скоты, чем люди. Угождающий плоти – это похотливый осел[33]; похититель чужого добра – хищный волк[34]; клеветник – змея[35].

(5) Поэтому-то постепенное отрешение души от тела, которым философ занят в течение всей своей жизни[36], развивает в нем искреннее стремление к познанию, дабы тем легче и спокойнее перенести ему и естественную смерть, которая есть всего лишь разрешение уз, соединяющих душу с телом. «Для меня мир распят и я для мира», – говорит апостол.[37] «Хотя жив еще и во плоти, но так, как если бы уже на небе жительствовал».[38]
IV
Похвала мученичеству

(13, 1) Каждый, заслуживающий именоваться гностиком, легко смиряется, если это необходимо, и даже тело свое охотно предает во власть тому, кто от него этой жертвы требует. Очистив плоть свою от всех греховных склонностей, он не с бранью обращается к искушающему, а скорее со словами вразумления и обличения, показывая

… славу какую и сколь счастливую жизнь…[39]

он оставил и пришел сюда, и пребывает со смертными.

(2) Прежде всего он пред самим собой свидетельствует о своей искренней верности Богу; во-вторых, он свидетельствует против искусителя, доказывая, что тот попусту возмущается твердостью и неизменностью его любви к Богу; в-третьих, наконец, он свидетельствует пред Господом, что его учению присуща особая божественная сила убедительности, так что даже страх смерти не может понудить верного к отступничеству. Истинность учения он подтверждает самим делом, являя остальным всемогущество Бога, к которому стремится. (3) Кто не удивится силе любви и чувству благодарности, с какими он стремится к соединению с родственными ему душами? Каким стыдом, проливая свою драгоценную кровь, покрывает он неверующих! (14, 1) Удерживаемый от отступничества благотворным страхом заповеди, он не соглашается отречься от Христа и этим свидетельствует о присущем ему страхе Божием. Однако он не продает свою веру и поступает так не в ожидании приготовленного ему венца, но оставляет эту жизнь из одной любви к Богу, с радостью в сердце, с благодарением на устах, и к пробудившему в нем голос, который зовет его из этого мира, и к злоумышленно посягнувшему на дни земной его жизни. Последнего он благодарит за то, что тот предоставил ему столь удобный случай явить себя миру и Богу таким, каков он есть. Мучителю показывает он силу своего терпения, а Богу – искренность своей любви к тому, кто еще ранее возрождения мученика уже видел его преданность и готовность принести себя в жертву. (2) С каким мужеством и радостью стремится он к соединению с тем, кого он любит, за кого добровольно жертвует своим телом и вдобавок душей, как думают его земные судьи. Но этой последней он не теряет, а, напротив, приобретает ее, слыша от Христа, по сходству их страданий, приветствие: «О, брат мой возлюбленный!» – как выразился бы поэт. (3) Мы называем мученичество «совершенным», поскольку оно отличается от обычного «завершения» человеческой жизни; мы видим в нем проявление совершеннейшей любви к Богу. (4) Древние эллины воспевали и прославляли смерть павших на поле битвы. Но это они делали вовсе не затем, чтобы побуждать других к насильственной смерти. Почтением, которое воздавалось павшим на войне, они свидетельствовали лишь то, что те ушли из этой жизни без страха перед смертью. Они отрешились от тела раньше, чем душа начала испытать помутнение и впала в состояние омертвелости и бесчувствия, как это бывает с людьми, умирающими от болезней, ибо последние расстаются с этой жизнью в страхе и снедаемые желанием пожить еще. (15, 1) Выходит, что душа умирающих от болезней, если только они не были отменно добродетельными, вместо того чтобы освобождаться из смертной этой темницы в чистоте, отходит окруженная целым роем похотей, которые, подобно свинцовым гирям, тянут ее вниз. (2) Есть, впрочем, и среди погибающих на поле брани такие, которые умирают, мучимые всеми теми страстями, какие они непременно обнаружили бы, если бы угасали от какой-либо болезни.

(3) Итак, мученичество заключается в исповедании Бога. А если это так, то и каждая душа, проводящая свою жизнь согласно с познанием о Боге и исполняющая его заповеди, есть уже исповедница, делом и словом. Не все ли равно, как освободиться из темницы этого тела? Вместо пролития крови она свидетельствует о своей вере всей жизнью и исповедует Бога даже в минуты смерти. (4) Не говорит ли Господь в Евангелии: «Кто оставит отца или мать или братьев… (и далее до слов) … ради Евангелия и имени моего, и будет блажен».[40] Не о мученичестве в обычном смысле этого слова Господь говорит здесь, но о таком, которое проистекает из откровенного знания, гносиса, об исповедании Господа своей жизнью в любви к нему, в соответствии с евангельским каноном. (5) Гносис этот означает знание имени [Христа] и разумение его Евангелия и указывают не на суетное поминание имени и дела Христова, а на необходимость истинного познания, проведенного в жизнь; и такое познание будет действительно исповедничеством, которому сопутствуют не только оставление земного родства, но и всех внешних благ, страстей и похотей. Словом «мать», которую приходится оставлять ради Христа и его Евангелия, иносказательно обозначена родина и родная страна. (6) Под словом же «отец» Писание разумеет законы и порядки, над которыми праведник с благодарением и великодушием должен возвыситься, чтобы стать угодным Богу и занять место на правой стороне святилища, о чем говорили и апостолы[41].

(16, 1) Уже Гераклит сказал: «Принесших себя в жертву Аресу и боги чествуют, и люди».[42] А Платон в пятой книге Государства так говорит: «Всякого, погибшего на войне со славой, не причислим ли первым к золотому роду? Без сомнения, это так».[43] (2) Золотым же родом считались потомки богов, после смерти населявшие небо и сферу неподвижных звезд и принимающие наибольшее участие в управлении судьбами людей. (3) Некоторые же из еретиков, не постигши сказанного Господом, питают нечестивую и трусливую привязанность к этой жизни и утверждают, что истинным исповедничеством является знание единого истинного Бога (что и мы также признаем), а поэтому нечестиво называют самоубийцей всякого христианина, своей смертью прославившего Бога. Они подтверждают свое мнение софизмами, которые внушены трусостью. Но мы ответим им в подходящем месте, поскольку они отличаются от нас и в отношении истолкования смысла первоначал. (17, 1) Есть и другого рода люди, не имеющие ничего общего с нами, кроме имени, которые преднамеренно бегут навстречу палачу и отдают себя на смерть, делая это из ненависти к Творцу. (2) Относительно этих самоубийц мы провозглашаем: смерть их не есть мученичество, хотя их и казнят по приговору властей. (3) Они не сберегли печати истинного мученичества, поскольку не ведают истинного Бога и смерть их напрасна. Подобным образом и индийские гимнософисты бессмысленно бросаются в пламя. (4) Этим лжемудрецам, нечестиво презирающим тело, должно знать, что телесная гармония сильно воздействует на наш дух и развивает способности нашей души. (18, 1) Вот почему Платон, которого еретики чаще всего привлекают в качества авторитета, отрицающего творение, в третьей книге Государства пишет, что ради гармонии между телом и душой следует особенно заботиться о теле[44], с помощью которого только и может жить и праведно действовать славный провозвестник истины. Только сохраняя жизнь и здоровье, мы можем достигнуть гносиса. (2) Тот же, кто не может подняться до самых высот непосредственно, занимаясь сначала необходимыми повседневными вещами и только через них достигая того, что в конечном итоге ведет к гносису, разве не должен стремиться к благополучию? Лишь через жизнь мы утверждаем благоденствие; и лишь в этой телесной оболочкой, упражняясь в добродетели, постигаем бессмертия.
V

О спокойном отношении к внешним невзгодам

(19, 1) Достойны удивления стоики, которые утверждают, что телесные недуги нисколько не влияют на душу; ни болезни мол не располагают ее к порокам, ни здоровье – к добродетели. Состояние тела и настроение душевное не имеют, стало быть, никакой связи. Все это безразлично для души (a)dia/fora). (2) Действительно, Иов, из богатства, низведенный в нищету, из известности в безвестность, из красоты в уродство, из здоровья в болезнь, не являет ли нам блистательный и превосходный образец веры и душевной крепости? Ведь он низлагает Искусителя, благословляет Создателя и переносит унижение так же, как переносил и славу. Вот вам удивительный пример того, как истинный гностик способен переносить все второе как и первое, среди всех превратностей жизни оставаясь верным добродетели. (3) Эти примеры древних праведников стоят пред нами, словно изображения, которые должны вдохновлять нас к изменению нашей жизни, как это объясняет апостол: «Узы мои о Христе сделались известными всей претории и всем прочим, и большая часть из братьев в Господе, ободрившись узами моими, начали с большею смелостью, безбоязненно проповедовать слово Божие».[45] (4) Апостол имел все причины сказать это, ибо мученические подвиги являются священными образами обращения, ибо «все, что писано было, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду утешения».[46]

(20, 1) На деле, однако, бывает иначе. Душа, пораженная какой-либо скорбью, сникает и стремится всеми силами освободиться от налегшей на нее тяжести, считая это наиболее насущной задачей. Несомненно, в это время ее меньше всего беспокоит прогресс знания, забывает она и о других добродетелях. (2) Это не означает, что сама добродетель, ей присущая, претерпевает какой-либо ущерб, ведь добродетель не может хворать. Однако сам человек, которому свойственно и быть добродетельным, и испытывать болезни, тревожится и бывает подавлен недугом. И если твердость души не служит ему верной опорой, если он еще не воспитал в себе мужества, которое возвышается над несчастьем, то он утрачивает спокойствие. Будучи не в силах сопротивляться натиску беды, он обращается в бегство.

(21, 1) То же самое следует сказать и о бедности. Ведь она лишает душу самого необ­ходимого, то есть, отклоняет ее от созерцания и мешает хранить безупречную чистоту и безгрешность, заставляя того, кто еще не посвятил всего себя Богу из любви к нему, трудиться ради пропитания тела. Напротив, доброе здоровье и обладание всеми вещами, которые необходимы для поддержания телесной жизни, развивают в душе свободу и независимость, если только она разумно пользуется земными благами. (2) «Таковые, – говорит апостол, – будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль, ибо я хочу, чтобы вы были без забот, чтобы вы благочинно и непрестанно служили Господу без развлечения.»[47] (22, 1) И все же необходимо уделять некоторое внимание повседневным потребностям, не ради них самих, а для пользы тела. О теле же заботиться следует из-за души, с которой и все остальное связано. (2) Поэтому и истинному гностику надлежит знать все то, что необходимо. Есть множество постыдных развлечений. Отсюда следует, что удовольствие само по себе еще не есть благо, [иначе благо могло бы оказываться злом, а зло – благом]. (3) Но из того, что есть удовольствия, которых мы ищем, и другие, которых избегаем, тем более следует, что не всякое удовольствие есть благо. (4) То же самое можно сказать и о скорбях. Одни из них мы претерпеваем, других избегаем, и в том и в другом случае руководствуясь знанием. Но отсюда снова следует, что истинное благо заключается не в удовольствии, а в знании, ибо им руководствуясь, мы способны избрать одни удовольствия, а другие отвернуть. (23, 1) Именно поэтому мученик из-за ожидаемых им радостей и божественного благоволения переносит страдания и скорби настоящей жизни. Если жажду считать чувством мучительным, а утоление ее – удовольствием, то основой этого удовольствия будет предшествующее мучение. Но зло никогда не может быть причиной добра, следовательно, ни мучительное чувство жажды, ни удовольствие, происходящее от утоления ее, не есть зло. (2) Так думал Симонид (в согласии с Аристотелем), который пишет:

Здоровье – первейшее благо,

Затем, красота, наконец,

Богатство, нажитое право.[48]

(3) Феогнид Мегарский так говорит:

Избегнуть тщишься бедности, о Кирн?

Вот мой совет: низринься в бездну моря

С отвесных скал.[49]

(4) Согласно же комическому поэту Антисфену, «богатство ослепляет скорее тех, которые кажутся зорче других».[50] О слепом от рождения так говорит поэт:

И родила слепого. Не дано ему увидеть солнца,

согласно Эвфориону Халкидскому.

(3) Плохою школой будут для мужчины

Богатство и чрезмерные удобства, –

говорит Еврипид в «Александре».[51] (4) Говорят же, что «бедности в подруги досталась мудрость из-за их сродства».[52] Сребролюбие завоевывает не только Спарту, но и всякий другой город. «Истинное богатство смертных, – говорит Софокл, – не в золоте и не в серебре, но в силе их добродетели».[53]
 

предыдущая | следующая

Помощь сайту - Z725213213574                                                                                       © Svitlo.net 2001-2007