|
Климент
Александрийский
СТРОМАТЫ
Книга 1 |
Книга 2 |
Книга 3 |
Книга 4 |
Книга 5 |
Книга 6 |
Книга 7
VIII
Гностики Василид и Валентин о страхе
(36, 1) Интерпретируя эти слова, последователи Василида
говорят, что Архонт, услышав слова Духа-служителя (tou=
diakonoume/nou pneu/matoj)[109], был потрясен, не ожидая
услышать и увидеть столь великую и благую весть. Это его
потрясение было названо страхом, который является началом
мудрости, распределяющей, разделяющей, совершенствующей и
восстанавливающей (filokrinhtikh=j te kaiÜ diakritikh=j kaiÜ
telewtikh=j kaiÜ a)pokatastatikh=j). Ведь [Бог] сущий надо
всем (o( e)piÜ pa=si) дает начало не только космосу, но и
разделению избранных [родов].
(36, 2) Валентин, кажется, имеет в виду нечто подобное,
когда в одном из своих писем пишет следующее: "Ангелов
охватило нечто подобное страху перед этим творением
[Адамом], когда он произнес слова, которые превосходили его
тварную природу, благодаря семени высшей природы, которое
было невидимо в него вложено и свободно выразило себя через
него. (3) Поэтому в поколениях земных людей человеческие
произведения пугают самих же создателей, например, статуи,
образы и все тому подобное, созданное людьми во имя Бога,
[вызывает страх]. (4) Именно таким же образом, Адам, будучи
слепленным во имя Человека, вселил [в ангелов] страх перед
этим Человеком, сущим от начала, как будто он сам
присутствовал в нем. [И ангелы], потрясенные до глубины
души, немедленно скрыли[110] свою работу."
(37, 1) Но поскольку существует только одно начало, как это
будет видно в дальнейшем, то отсюда становится ясным, что
эти люди измышляют бессмысленные несуразицы. (2) Так как Бог
счел необходимым еще прежде ниспослания Господа дать людям
предварительное образование через закон и пророков, то страх
Божий и назван был "началом мудрости", тот страх,
провозвещенный Господом через Моисея, который направлен
против сердец непослушных и жестоких. Того, кто не избран
Господом, укрощает страх. (3) Логос, наш наставник,
предвидел это заранее и поэтому предусмотрел подходящее
средство, сообразно со своим замыслом очистив его для
исполнения благочестивых дел. (4) Потрясение (e)/kplhci») –
это страх, возникающий в связи с неким неизвестным или
неожиданным событием, как, например, при получении
неожиданного известия. Страх же – это безмерное удивление по
поводу вещей только что произошедших или существующих.[111]
(5) Они не понимают, что через это "потрясение" они
приписывают страсти прославляемому ими великому Богу,
которого сами же помещают в "неведении" и до всякого еще
потрясения. (6) Но если неведение было еще до потрясения, а
потрясение и страх являются "началом Мудрости"[112], то
получается, что неведение это является первой причиной,
предшествующей Мудрости Бога, сотворению мира, равно как и
восстановлению избранных. (38, 1) Было это неведение
неведением добра или зла? Если неведением добра, то почему
же оно прекращается, когда потрясение проходит? В таком
случае Небесный Посланник, проповедь и крещение утрачивают
всякий смысл. Если же неведение это было неведением зла, то
каким образом зло оказалось причиной возникновения вещей
добрых? (2) Но если бы неведение не предшествовало всему
остальному, то не сошел бы и Посланник с небес и не поразило
бы Архонта изумление, как они говорят, и страх не стал бы
началом Мудрости, которая руководила его действиями по
выделению избранных из среды иных космических существ. (3)
Если бы страх перед Человеком, сущим от начала, заставил
ангелов обратиться против собственного создания потому, что
некая высшая сущность была предварительно помещена в это
творение, то остается предположить, что они либо впали в
состояние беспочвенной ревности (но трудно поверить, чтобы
ангелы, как дети, были обречены на полное непонимание смысла
собственного же труда); (4) либо, напротив, они действовали
так с умыслом (но в этом случае они никогда не задумали бы
такое творение, на которое, как они знали заранее, пришлось
бы наложить руки; не были бы они и поражены изумлением при
виде своего создания, если бы в силу своего предвидения они
распознали бы в нем семя высшей природы); (5) либо, наконец,
остается предположить, что именно в силу присущего им
совершенного откровенного знания они решились на такое
деяние. Но и это невозможно, ибо должны же были они
понимать, к чему приведет попытка замыслить недоброе против
Человека в Плероме, против человека, "созданного по
подобию", в ком, как они знали, виден сам первообраз и, в
согласии с остальным откровением, бессмертие.[113]
(39, 1) К ним и еще некоторым другим, особенно же
последователям Маркиона, взывает Писание, хотя они и не
желают слушать: "Слушающий меня упокоится с уверенностью в
мире и пребудет без страха невредим от всякого зла."[114]
(2) Что же предполагают они сделать с законом? Объявить его
дурным они не могут. Различая доброе от справедливого, они
вынуждены согласиться, что закон справедлив. (3) Когда
Господь заповедует бояться зла, он отнюдь не призывает
заменить одно зло на другое, но использует противоположное
для того, чтобы уничтожить другое противоположное. Зло
представляет собой противоположность добру, подобно тому как
справедливость противоположна несправедливости. (4) Итак,
если он говорит, что свобода от зла происходит вследствие
освобождения от страха, который возник из страха перед
Господом, следовательно страх этот является делом добрым и
страх перед законом не просто справедлив, но и благ, ибо он
избавляет нас от зла. Избавление от страха через страх – это
не то же самое, что преодоление страстей через потакание
страстям. Скорее, это напоминает процесс контроля над
страстями через воспитание. (5) Вот почему говорится: "Чти
Господа и укрепишься; кроме же него не бойся никого."[115]
Значит страх Божий заключается в боязни греха и в послушном
исполнении заповедей Божиих, что равнозначно благочестию.
(40, 1) Трепет – это страх перед божественным. Но если страх
есть страстное состояние души, как говорят наши противники,
то далеко не каждый страх эквивалентен душевному смятению.
Страх перед демонами отличается смятенностью души, потому
что демоны и сами находятся в постоянном внешнем и
внутреннем волнении. (2) Бог же, напротив, бесстрастен,
поэтому и внушаемый им страх не вносит в душу никакого
смятения. В действительности, это не страх Бога, но страх
потерять его. Страх такого рода – это страх оказаться в
путах зла, страх злого. Страх перед путами есть желание
бессмертия и стремление к свободе от страстей. (3) "Мудрый,
убоявшись, уклонился от зла, безумный же, надеясь на себя,
соединяется с беззаконником."[116] И далее: "В страхе
Господнем надежда крепкая."[117]
IX
Взаимосвязь добродетелей и их отношение к истине
(41, 1) Этот страх Божий возводит нас к покаянию и надежде.
Надежда же есть ожидание благ или упование на получение
возможного блага. Склонность […] ведет нас к надежде, и мы
научены ведь, что надежда как бы за руку ведет нас к любви.
(2) Любовь же – это единомыслие в оценке, жизни и поведении;
короче говоря, она есть общность жизни, соединенная с
дружеским взаимопониманием и нежностью, в соответствии с
знанием того, что идет друзьям на пользу. Друг – это как бы
второе я. Вот почему тех, кто вместе с нами возрожден тем же
Логосом, мы и называем братьями. (3) С любовью связано
гостеприимство, искусство заботы (filotexni/a) о благе
странников. "Странники" же – это те, кто чужд всего земного.
(4) Тех же, чьи надежды ограничиваются земными делами, кто
цель своей жизни видит в земных наслаждениях и предан лишь
чувственным удовольствиям, мы считаем принадлежащими этому
миру. "Не сообразуйтесь с веком сим, – говорит апостол, – но
преобразуйтесь обновлением ума, дабы познавать вам, что
есть воля Божия, благая, угодная и совершенная."[118] (5)
Гостеприимство это касается того, что способствует благу
странников; мы принимаем их гостеприимно, потому что они
гости; гости же – это друзья, а друзья – братья. "О, брат
мой милый!" – восклицает Гомер.[119] (6) Человеколюбие,
дружественное содействие в том, что полезно людям, и
происходящее от него нежное влечение, которое располагает
нас к друзьям и близким, равно содействуют любви.
(42, 1) Если внутренний наш человек духовен, то
человеколюбие проявляется в виде братской любви к тем, кто
причастен тому же духу. Благорасположенность же состоит в
неизменной доброжелательности и любви. Последняя
представляет собой полное и безусловное приятие. Любить –
значит радовать своим отношением, чего бы оно касалось. (2)
К взаимному сочувствию приводит нас единомыслие, признание
блага друг в друге и взаимное устремление наших умов к
созиданию этого общего блага. (3) "Любовь же, – говорит
апостол, – да будет у вас непритворна. Будьте отвращающимися
от зла, прилепляющимися к добру и братолюбию"[120] И так
далее до слов: "Если возможно с вашей стороны, будьте в мире
со всеми людьми."[121] И далее: "Не будь побежден злом, но
побеждай зло добром."[122] (4) Тот же апостол
свидетельствует об иудеях, что они "ревностны к Богу, но не
по рассуждению: ибо, не разумея правды Божией и усиливаясь
поставить собственную праведность, они не покорились
праведности Божией."[123] (5) Ибо воли закона они не знали и
не исполняли, считая ею то, что сами делали. Они не верили
пророческому слову закона, следуя его букве; и если
оставались верными ему, то из страха, а не из любви к нему
или вере в него. "Потому что конец закона есть Христос,
пришествие которого во оправдание всех в него верующих было
предречено законом."[124] (43, 1) Вот почему у Моисея
сказано об иудеях: "Я возбужу в вас ревность не народом,
раздражу вас народом несмысленным"[125], имея в виду тех,
кто готов повиноваться. (2) И через пророка Исаию сказано о
них: "Меня нашли не искавшие, я открылся не вопрошавшим обо
мне"[126], очевидно, имея в виду времена до прихода
Спасителя, после пришествия которого Израиль может слышать
слова, обращенные и к нему так же: "Целый день простирал я
руки свои к народу непослушному и упорному."[127] (3)
Неужели не видите теперь, почему он призывал их отвратиться
от язычества? Он говорит ясно, что причиной тому были
неповиновение и страсть к противоречию. Но и на них
распространяется благодать Бога. (4) Апостол говорит об этом
так: "От их падения спасение язычникам, чтобы возбудить в
них ревность"[128] и желание покаяться. (5) Говоря о
мертвых, Пастырь определенно понимает, что как среди иудеев,
так и среди язычников многие из почивших праведников нашли
милость у Господа; и они были из числа живших не только до
пришествия Спасителя, но и прежде дарования закона; таковы
Авель, Ной и другие. (44, 1) Поэтому, говорит он, апостолы и
их ученики, проповедовавшие имя Сына Божия, и по смерти
продолжали служение свое; по силе своей веры во Христа
Господа и благодати его они были вестниками его пришествия
среди праведников, ранее их почивших. (2) Далее сказано: "И
этих последних они запечатлели печатью своей проповеди.
Вместе с ними сошли они в воду и вышли из нее. Но, сошедшие
в нее живыми, восстали снова живыми. Те же, что умерли ранее
и сошли в нее мертвыми, все же вышли живыми. (3) Благодаря
им они возродились снова к жизни и знанию имени Сына
Божьего. Поэтому-то они и восстали с ними вместе, и нашли
подходящее себе место в единой постройке, встроенные в нее
без дополнительного обтесывания. Ибо скончались они в
великой праведности и чистоте. Только печати этой им
недоставало."[129]. "Ибо когда язычники, не имеющие закона,
по природе законное делают, – говорит апостол, – то, не имея
закона, они сами себе закон."[130]
(45, 1) Итак, добродетели находятся во взаимном согласии
друг с другом. Нужно ли после этого снова повторять уже
доказанное, что вера находится в согласии с покаянием и
надеждой, осмотрительность согласуется с верой, а неуклонное
следование этим добродетелям, соединенное с углублением в
них, приводит наконец к любви, которая, в свою очередь,
совершенствуется через познание?
(2) Но необходимо при этом заметить, что мудрость в
собственном смысле этого слова присуща лишь Богу. Поэтому та
мудрость, которая наставляет в истине, является силою Бога.
Именно через нее достижимо совершенство откровенного знания,
гносиса.
(3) Философ любит истину и становится ее другом. Начиная с
положения слуги, он через любовь возвышается до положения
истинного друга. (4) Удивление называет началом всякого дела
Платон в Теэтете.[131] И Матфей в своих Преданиях[132]
говорит: "Дивитесь тому, что перед вами", считая, что
удивление это есть первая ступень к знанию того, что
находится за его пределами. (5) Вот почему и в Евангелии от
Евреев[133] написано: "Способный к удивлению воцарится, а
воцарившийся достигнет успокоения".
(6) Не сведущий в науках, до тех пор пока он остается
неграмотным, не сможет стать философом. Ведь он не имеет
представления о мудрости, а философия есть страсть к истинно
сущему и исследованиям, которые ведут к нему. (7) И даже
если в результате упражнений эти люди приобрели навык к
добру, им все равно еще предстоит понять, как применять свой
навык на деле и для чего он может быть полезен в
соответствии с принципом уподобления Богу[134] (я имею в
виду Бога Спасителя), служа Богу универсума через его
первосвященное Слово, которое позволяет нам понять, что
является воистину благородным и справедливым. Благочестие
[…] есть практика следования Богу.
X
О христианском философе
(46, 1) Три отличительные черты свойственны нашему философу.
Во-первых, он стремится к созерцанию, во-вторых, он
исполняет заповеди и, в-третьих, он занимается воспитанием
добродетельных мужей. Соединение трех этих качеств в одном
лице присуще истинному гностику. Но если ему недостает хотя
бы одного из трех этих качеств, то его гностическое
состояние несовершенно. (2) Превосходно говорит на этот счет
Писание: "И сказал Господь к Моисею, говоря: объяви сынам
Израилевым и скажешь: Я Господь Бог ваш. (3) По обычаям
земли Египетской, в которой вы жили, не делайте, и по нравам
земли Ханаанской, куда Я веду вас, не ходите. (4) Мои уставы
исполнять будете и повеления Мои хранить, чтобы ходить в
них. Я – Господь Бог ваш. (5) И соблюдете все повеления Мои
и исполните их. Исполнивший их человек жив будет в них. Я –
Господь Бог ваш."[135]
(47, 1) Вне зависимости от того, символизируют ли Египет и
Ханаанская земля мирские заблуждения или же душевные страсти
и пороки, божественное слово ясно открывает нам, чего
следует избегать, а к чему напротив надлежит стремиться,
поскольку принадлежит это скорее Богу, нежели миру. (2)
Слова же: "Исполнивший их человек жив будет в них", –
относятся как к вразумлению евреев, так и их соседей, то
есть нас, и усовершению нашей жизни, которая, при условии
дисциплины и совершенствования, означает жизнь как для них,
так и для нас. (3) "И мертвые по прегрешениям оживотворены
Христом"[136] через завет, нам данный. (4) Писание не
случайно неоднократно повторяет слова: "Я Господь Бог ваш."
Оно призывает нас обратиться, учит следовать Богу и
заповедям, им данным. В нем содержится напоминание о
необходимости искать Бога и, насколько возможно, стремиться
познать его. В этом состоит величайшее созерцание,
мистериальная практика (h( e)poptikh/) и подлинная наука,
уже неопровержимая доводами разума. В этом состоит гносис,
единственное знание достойное мудрости, которое никоим
образом неотделимо от праведного действия.
X
Об убедительности веры
(48, 1) Знание мнящих себя мудрыми, будь то эллинские
философы или еретики-варвары, согласно апостолу, "надмевает"[137].
Однако существует и достоверное знание. Таково научное
доказательное знание, присущее традиции истинной философии.
Мы должны признать разумным то знание, которое ищет
доказательств сомнительному в несомненном и неоспоримом. (2)
Вера же двояка: одна опирается на знание, другая – на
мнение. Поэтому ничто не мешает нам и доказательства также
разделять на два вида: на доказательства, основанные на
знании и на мнении. Поэтому употребляются два различных
термина: знание (gnw=si») и предварительное знание, прогноз
(pro/gnwsi»), при этом первый род знания является полным по
своей природе, другой же неполным и эллиптическим. (3) Есть
ли у вас основания сомневаться в том, что приводимые нами
доказательства сами по себе ведут к истине, при условии, что
они заимствуются нами из Священных Писаний и "богопреподанной",
по апостолу, мудрости[138]? (4) Уразумение же нами этой
мудрости достигается послушанием заповедям Божиим, то есть в
силу веры в Бога. И вера эта является божественной мощью,
которая имеет силу истины.
(49, 1) Все это находит подтверждение в Писании: "Если
имеете веру как зерно горчичное, будете горы
переставлять."[139] И еще: "По вере твоей да будет
тебе".[140] Один по силе своей веры оказался исцеленным,
другой, уже умерший, оказался воскрешенным по силе веры
того, кто поверил в его воскрешение.[141] (2)
Доказательство, основанное на мнении, достигается
риторическими доводами или же диалектическими силлогизмами.
(3) Доказательство же, которое мы выше назвали научным,
прививает веру через ссылки на Священное Писание, через
раскрытие и разъяснение его людям, жаждущим знания. И это
есть истинное знание. (4) Если аргумент, посредством
которого доказывается что-либо, признается истинным на том
основании, что он подтверждается Богом и пророчествами, то,
как нетрудно заключить, и выводы, полученные на его
основании, будут истинными. В этом смысле откровенное
знание, гносис, также основано на истинном выводе.
(50, 1) Когда Моисею[142] повелевается на память о
божественной и небесной пище сохранять ее в золотом сосуде и
считать это напоминание священным, то говорится: "Гомор был
десятой частью трех мер."[143] Через это обозначается, что в
нас самих есть три меры, три способности суждения: ощущение
для восприятия предметов вещественных, рассудок для
постижения смысла имен и высказываний, и разум для знания
вещей умопостигаемых. (2) Гностик поэтому должен в равной
мере воздерживаться как от грехов словесных, так и от
греховных помыслов, чувств и дел. Он услышал, что "глядящий
с вожделением прелюбодействовал"[144], и проникся смыслом
высказывания: "Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога
узрят."[145]. "Не то, что входит в уста, оскверняет
человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека,
ибо из сердца исходят злые помыслы."[146] (3) Вот, полагаю
я, подлинно божественная мера, истинная и верная, которой
может быть измерено все подлежащее измерению; вот мера,
объемлющая всю десятерицу составных частей человека, которые
в главных чертах обозначены выше как три меры. (4) Десять же
частей человеческого существа таковы: тело, душа, пять
чувств, дар слова, производительная сила и мыслительная или
духовная способность, как бы ее не называли.
(51, 1) Но оставив в стороне все остальные части,
сосредоточимся на разуме. Точно так же, перестанем
заботиться и о девяти составных частях мира, среди которых
называют четыре стихии, которые представляют собой нечто
единое, ибо находятся в смешанном виде в каждом данном
месте, семь блуждающих планет и, наконец, сферу неподвижных
звезд. Оставив их все, обратимся к почитанию числа наиболее
совершенного, к десятой части, которая представляет собой
знание Бога, устремившись таким образом от творения к самому
творцу. (2) Поэтому и посвящалась Богу ежедневно десятая
часть эфы и десятая часть всех жертв. Поэтому и празднество
Пасхи, знаменующее отречение всех от страстей и чувственных
влечений, начинается на десятый день.[147] (3) Так гностик
укореняет свое знание в вере. Мнящие же себя мудрыми
остаются к истинным учениям невосприимчивыми, сознательно
игнорируя истину. (4) Поэтому справедливо написано: "И ушел
Каин от лица Бога и поселился в земле Наид, против
Эдема."[148] Наид же значит "смута", а Эдем – "отрада". (5)
Вера, знание и мир составляют отраду, которой лишается
изгоняемый за непослушание. Мнящий себя мудрым не желает
прислушаться к Божественным заповедям; как и всякий
самоучка, он надменен, охотно отдается течению волн, с высот
извечного знания нисходя до вещей преходящих и пустых. (6)
Недаром говорится, что "не владеющие собой, опадают, как
листья."[149] Поэтому и называют кормчим души
рассудительность, которая, будучи правящей ее силой, есть
начало устойчивое и руководящее. К неизменному приводит то,
что само не подвержено колебаниям.
(52, 1) Так "Авраам стоял перед Господом и, приблизившись,
сказал"[150]; и Моисею говорится: "Ты же здесь встань со
Мною."[151] (2) На этом основании последователи Симона
воображают, что их поклонение Стоящему (tw=? e(stw=ti)
свидетельствует о непоколебимости их учения.[152]
(3) Итак, вера и знание истины по мере своего проникновения
в предавшуюся им душу дают ей согласие с собой и равенство
себе. (4) Ложное же знание неизбежно соединено с метанием от
одного к другому, уклонением и отступлением, тогда как
знание истинное дает душе тишину, покой и мир. (5) И подобно
тому, как надменность и самомнение испортили философию, так
и ложное знание, хотя и прикрывается тем же именем, портит
истинное знание. Об этом-то ложном знании и пишет апостол:
"О Тимофей, храни преданное тебе, отвращаясь негодного
пустословия и возражений, исходящих от лжеименного гносиса,
предавшись которому некоторые уклонились от веры."[153] (6)
Именно потому, что слова эти изобличают еретиков, многие из
них не признают Послания к Тимофею подлинными. (7) Итак,
если Господь есть истина[154] и мудрость и сила Божия[155],
чем он в действительности и является, то отсюда явствует,
что познавший его самого и, при его посредстве, его Отца,
есть истинный гностик. Он понимает смысл сказанного: "Уста
праведных ведают высокое."[156]
XII
О двойственности веры
(52, 1) Вера, подобно времени, двойственна; поэтому можно
выделить и два рода добродетелей. Воспоминание обращено в
прошедшее, надежда же смотрит в будущее. Мы верим в то, что
прошедшее действительно существовало, равно как и в то, что
будущее нам предстоит. Кроме того, мы проявляем свою любовь
именно потому, что под влиянием веры мы непоколебимо
убеждены в том, что прошедшее было именно таким, как
передано нам; питая надежду, мы ожидаем известного течения
событий, еще не совершившихся. (2) Истинный гностик ко всему
относится с любовью, зная, что существует один Бог. "И вот,
все, что Бог сотворил, весьма хорошо"[157]; он знает это и
исполнен удивления. Благочестие прибавляет ему "долготы
жизни", и "страх Господень прилагает дни"[158]. (3) Дни наши
на этой земле хоть и оканчиваются смертью, однако же
составляют часть жизни, текущей в вечность, поэтому и страх
становится началом любви; по мере развития он сначала
обращается в веру, а потом преобразуется в любовь. (4) Но
этот страх не походит на страх, внушаемый нам диким зверем,
поскольку этот последний соединен с ненавистью (вспомним,
что и страх бывает двоякого рода). Этот страх напоминает
скорее страх перед отцом, которого я боюсь, но одновременно
и люблю. Бояться наказания – значит любить себя; точно так
же, бояться чем-либо вызвать недовольство отца – значит
любить его. (5) Блажен тот, кто верным становится под
влиянием любви и страха. Вера является в этом случае силой,
ведущей к спасению, мощью, направляющей к вечной жизни.
(54, 1) Пророчество – это предвидение, прогноз (pro/gnwsi»)
будущего; гносис же состоит в понимании смысла пророчества,
то есть проникновение в смысл того, что ранее было
воспринято пророком от Господа, который открывает некоторые
вещи заблаговременно. (2) Знание предвозвещенного
проявляется трояким образом: оно касается либо прошлого,
либо настоящего, либо будущего. (3) При этом и прошедшее,
объемлющее собой события уже совершившиеся, и будущее, в
недрах своих хранящее то, что последует, относятся к вере,
происходящее же сейчас убеждает нас и подтверждает
достоверность свидетельств о прошедшем и предсказаний о
будущем. (4) Например, если одна часть пророчества уже
исполнилась, а другая исполняется, то ожидаемое достоверно,
а уже свершившееся – истинно. (5) Ибо прошедшее было
когда-то настоящим, а потом осталось позади нас; таким
образом, то, что было некогда верой в события предстоящие,
после того, как они уже случились, становится знанием
прошедшего. В свою очередь, вера в ожидаемые события
обращается в знание, как только будущее становится
настоящим. Последователи Платона, равно как и стоики,
согласны с тем, что внутреннее согласие (sugkata/qesi»),
достигаемое нашим разумом, находится в нашей власти.[159]
(55, 1) Все мнения и суждения, всякая мысль и обычай, из
которых слагаются наша жизнь и общение, являются, собственно
говоря, внутренним согласием подобного рода. В этом смысле
они представляют собой акты доверия. Неверие, напротив,
оказывается актом вероломства, когда ни согласие, ни доверие
более невозможны. Ведь нельзя говорить о недостатке
чего-либо, если этого не существует вовсе. (2) Внимательно
вникнув в дело, мы найдем, что, хотя человек и склонен
соглашаться с ложным, в нем все же живет предрасположенность
к вере в истину. (3) "Добродетель, силою которой держится
церковь, – говорит Пастырь, – есть вера; именно благодаря ей
спасаются избранные Богом. Укрепляется же она другой
добродетелью – воздержностью. Затем следуют простота,
осмотрительность, беззлобность, скромность, любовь – все это
дочери веры." [160] (4) Далее сказано: "Вера предшествует,
страх созидает, любовь же ведет к совершенству." (5) И в
другом месте: "Чтобы созидать и назидать, нужно бояться
Бога; ниспровержение же и разрушение есть плод страха пред
сатаной. Установления Господни, то есть заповеди, следует
любить и исполнять; дела же демона следует бояться и
избегать. Ибо страх Божий наставляет, исправляет и ведет к
любви, страх же пред делами демона вселяет ненависть."[161]
(6) Далее тот же автор называет покаяние "великим
вразумлением". "Ибо раскаявшись в своих делах мы более уже
не позволяем их себе ни на деле, ни в мысли. Терзаться же и
мучиться в душе из-за своих грехов – дело доброе."[162]
"Прощение грехов и покаяние – это не одно и тоже, но и то, и
другое – в наших руках."[163]
XIII
Покаяние и ответственность
(56, 1) Итак, получивший раз отпущение грехов грешить более
не должен, ибо за первым и единственным покаянием в грехах
(совершенных в течение жизни первой и языческой, которая
прошла в неведении), званным предлагается немедленное
раскаяние, очищающее душу от всего ей несвойственного и
подготавливающее место для обоснования в ней веры. (2)
Господь же, будучи "сердцеведцем"[164] и зная наперед все,
что должно случиться, предвидел и легкомыслие человека, и
лукавство и злобу дьявола, и то, как дьявол, завидуя
возможности прощения грехов, предоставленной человеку, будет
продолжать подавать рабам Божиим лживые поводы к греховным
действиям, дабы вслед за собой лукаво привести их к падению.
(57, 1) Поэтому тем из уверовавших, кто впадает в какой-либо
грех, он по великому своему милосердию дарует вторичное
покаяние, дабы впавший в грех после того, как он был однажды
призван, и подавляемый смущением мог принести еще раз
"покаяние неизменное"[165], желая возвратиться на добрый
путь. (2) "Ибо если мы, получивши познание истины,
произвольно грешим, то не остается более жертвы за грех, но
некое страшное ожидание суда и ярости огня, готового пожрать
противников."[166] (3) Постоянные же и один за другим
следующие акты раскаяния в грехах ничем не отличаются от
полного неверия, за исключением случая признания своей
греховности. И я не знаю, что хуже: сознательно ли грешить
или, раскаявшись в грехах, снова приниматься за них. (4)
Вина и того и другого очевидна: один свидетельствует о ней
тем, что осуждает свое незаконное деяние в то самое время,
как предается ему; другой – тем, что, несмотря на признание
греховности своего действия еще до его совершения, все-таки
его свершает. Один потакает себе и даже получает
удовольствие от своих грехов, хотя и не ведает того, чем
увеселяется; другой же, раскаявшись в том, чем прежде
наслаждался, после опять отдается удовлетворению тех же
самых пожеланий и сближается с тем, кто с самого начала
грешит по выбору своей воли. Ибо раскаиваться в чем-либо и
тотчас же снова за это приниматься – значит грешить
сознательно.
(58, 1) Итак, те из язычников, что свою прежнюю и нечестивую
жизнь оставили и пришли к вере, тотчас же получают
отпущение; но, кто и после этого возвращается к прежнему,
тот, несмотря на свое раскаяние и полученное прощение,
самого себя должен стыдиться, ибо уже не может получить
другого омовения водами крещения во оставление грехов. Кто
"не от крови, ни от хотения плоти родился"[167], а возрожден
Духом, тот должен оставить не только идолов, которым некогда
воздавал божеские почести, но и дела прежней жизни. (3) В
этом будет состоять окончательное раскаяние, свободное от
прежних грехов. Ибо частое раскаяние показывает лишь
снисходительное отношение к прежним грехам; а склонность к
новым падениям обнаруживает недостаток упражнения в истинном
покаянии.
(59, 1) Итак, многократно испрашиваемое прощение за
совершенные грехи не есть раскаяние вовсе, но только его
видимость. "Правота выравнивает пути праведные", – поучает
нас Писание. И опять: "Правота незлобивого выпрямляет путь
его".[168] (2) Верны также и следующие слова Давида: "Как
отец милует сынов, так помилует Господь боящихся Его."[169]
(3) "Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью"[170], –
говорит Писание о тех, кто в раскаянии исповедует Господа, –
"ибо блаженны все боящиеся Господа."[171] Видите ли, что и
Писание Ветхого Завета, подобно Евангелию, называет людей
блаженными[172]? (4) "Не бойся, – говорит Давид, – когда
разбогатеет человек, когда слава дома его умножится, ибо,
умирая, оставит все, не будет ему сопутствовать и слава
его."[173] (5) "Я же по милости твоей войду в дом твой,
поклонюсь святому храму твоему в страхе твоем; Господи,
путеводи меня в правде твоей."[174]
(6) Стремление есть направленность мысли к чему-либо или от
чего-либо. Страсть же есть превосходящее всякую разумную
меру стремление души к чему-нибудь или желание, выходящее за
границы рассудка и не контролируемое им. Следовательно,
страсти – это противоестественные движения души, которая
вышла из под контроля разума. Но и вероломство, и уклонение,
и непокорность зависят от нашей воли, подобно тому, как в
нашей власти и повиновение. Вот почему они и подлежат суду
как свободные действия. И всякий, кто прилежно исследует
происхождение той или иной страсти, тотчас же найдет, что
они являются неразумными стремлениями.
XIV
О грехах невольных
(60, 1) Несвободные деяния, напротив, неподсудны. Бывают они
двух видов: одни совершаются по неведению, другие же – под
влиянием непреодолимой силы. В самом деле, какому суду могут
подлежать те, кто согрешил невольно? (2) В таких случаях
человек либо вне себя, подобно Клеомену и Афаму, которые
были объяты безумием,[175] либо не ведает что творит, и
такой случай произошел с Эсхилом, который открыто произнес
со сцены то, что открывается только в мистериях. За это поэт
держал ответ перед Ареопагом, но так как он сумел доказать,
что не принадлежит к числу посвященных в мистерии, то был
оправдан. (4) Какому же суду может подлежать тот, кто по
непредусмотрительности дает возможность ускользнуть врагу, а
вместо него по неведению причиняет смерть кому-либо из
друзей? Ведь он совершает это по неведению. (5) Причиной
может быть оружие. Так не будет невиновным атлет, который,
упражняясь в фехтовальном искусстве, не замечает, как у него
с копья сваливается предохранительный мячик, в результате
чего он голым острием убивает противника. (6) Причина может
лежать в самой ситуации. Так не подлежит суду случайно
поразивший своего соперника во время состязаний, где трудно
разобраться, каким образом что происходит и где борются без
умысла убить, но лишь с мыслью о победе. (7) Наконец,
неверным может быть средство. Например, врач может дать
больному лекарство, неожиданно для него вызвавшее смерть
больного. Врач не виновен, ведь целью врача было излечение,
а не смерть больного.
(61, 1) Впрочем, закон предусматривает наказание и за
непредумышленное причинение смерти, равно как и за
непроизвольное излияние семени[176], но наказание это мягче,
чем за преступление преднамеренное. (2) И все-таки,
злоупотребляющий истиной в пылу своей страсти подлежит за
это такому же наказанию, какое налагается за проступок,
совершаемый по свободному самоопределению. И в самом деле,
человек, через беспутство оставляющий без дела семя,
посеянное в его душе творческим Логосом, потакает неразумию
своей души, близкому к пустословию. "Верный предпочитает
утаить дела, не выдохнув ни слова."[177] Итак, всякое
действие, совершаемое по свободному выбору, влечет и
ответственность за него, (3) ибо "Господь испытывает сердца
и тайные помыслы."[178] Подлежит осуждению уже и
"посмотревший с вожделением"[179], почему и сказано: "Не
пожелай".[180] Говорится еще: "Народ этот своими устами чтит
меня, сердце его далеко отстоит от меня."[181] (4) Бог
взирает на сокровеннейшие глубины нашей души. Припомни жену
Лота. За одно только самовольное обращение взора на мирскую
скверну Бог обращает ее в бесчувственный соляной столб,
наподобие неподвижной статуи[182]. И это не глупый и
бесполезный образ, но способный назидать и укреплять в вере
тех, кто в состоянии видеть духовный смысл.[183]
XV
Продолжение: о свободе воли, раскаянии и прошении
(62, 1) Свобода воли проявляется через стремление, выбор или
замысел. Отсюда видно, что прегрешение, несчастный случай и
преступление часто оказываются взаимосвязанными. (2) Так
грешно, например, вести жизнь сладострастную и невоздержную.
Нечаянно убить друга вместо врага – это несчастье.
Осквернение могил и насилие – это преступления. (3)
Прегрешение возникает по причине нашего неведения
относительно того, что должно предпринять, или от нашей
неспособности что-либо сделать. Нечто подобное этому
происходит, когда кто-либо падает в ров по неосторожности и
не может выбраться из него по причине физической слабости.
(4) Но не подлежит никакому сомнению, что усердие к научным
занятиям вполне зависит от нас; несомненно, в нашей же
власти и послушание заповедям.
(63, 1) Но если, не желая быть причастными ничему подобному,
мы тем не менее находим себя в состоянии гнева или
сладострастия, значит мы грешим, или – лучше сказать –
поступаем преступно по отношению к душе. (2) Всем вам
известный Лай говорит в трагедии:
Я внял совету твоему вполне,
И не глупец. Виной всему природа.[184]
Иными словами, он позволил страстям поработить себя. (3)
Нечто подобное восклицает на сцене и Медея:
На что дерзаю вижу, только гнев
Сильней меня.[185]
(4) Не молчит, но взывает и Аякс, готовясь наложить на себя
руки. Ничто не может так терзать душу свободного человека,
как незаслуженное бесчестие.
Я пострадал. В душе глубоко рана
Покоя не дает, тревожит и терзает.
Стрелой безумья в сердце поражен.[186]
(64, 1) Все они пострадали из-за гнева, чувственные страсти
привели на трагическую сцену множество других лиц, например
Федру, Антею и Эрифилу,
Гнусно предавшую мужа, прельстясь золотым ожерельем.[187]
(2) В другой пьесе знаменитый комический персонаж Тразонид
произносит такие слова: "Ничтожная девчонка совсем меня
поработила."[188]
(3) Несчастный случай – это грех невольный, совершаемым
помимо веления разума. Не желая того, мы совершаем
непреднамеренное прегрешение. Грех же, напротив, – это
преднамеренное действие. Если я совершил прегрешение, это
все-таки мое деяние, но я не желал этого. (4) Потому-то и
написано: "Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не
под законом, но под благодатью,"[189] – так говорит апостол
верующим, – "ибо язвой его мы исцелились."[190] (5)
Несчастным случаем будет также невольное деяние, совершенное
кем-либо другим мне во вред. Несправедливость же – это
преднамеренное действие, совершенное по моей или чьей-либо
еще воле.
(65, 1) Псалмопевец дает нам понять эту разницу между
грехами, когда называет блаженными тех, чьи неправды Господь
загладил и чьи грехи покрыл, кому одни из его ошибок не
поставлены в вину, а в остальных он оправдан. (2) "Ибо
говорится: "Блаженны те, кому неправды их прощены и чьи
грехи покрыты. Блажен человек, кому Богом не вменена его
вина и в чьих устах нет обмана." Это ничем не нарушаемое,
непреходящее и полное блаженство нисходит на избранников
Божиих посредничеством Христа Иисуса, Господа нашего, ибо
покрывает любовь множество грехов."[191] Изглаживающий же
грехи – это Бог, "предпочитающий смерти грешника покаяние
его."[192]
(66, 1) Деяния, не зависящие от свободной воли, не вменяются
нам в вину. "И вожделевший уже прелюбодействовал", – как
сказано.[193] Прощать грехи вправе Логос, "просвещающий
нас"[194]. (2) "И в это время, – говорит Господь, – будут
искать неправды Израиля и ее не будет, греха Иуды — и он не
будет найден."[195] "Ибо кто как я, и кто устоит пред лицом
моим?"[196] (3) Видите, что возвещается только об одном
Боге, и притом Боге благом, который воздает по заслугам и
отпускает грехи. (4) В обширнейшем из своих посланий Иоанн
отчетливо показывает, что между грехами есть разница. Он
говорит: "Если кто видит брата своего, совершающего грех, не
ведущий к смерти, пусть молится за него, и Бог дарует жизнь
этому человеку, грех которого не ведет к смерти. Но есть
грех, ведущий к смерти, и я не говорю, чтобы о прощении
этого греха кто-либо молился. Всякая неправда есть грех, и
есть грех, не ведущий к смерти."[197]
(67, 1) Но и Давид, а еще ранее Давида Моисей, следующим
образом раскрывают смысл этих трех доктрин: "Блажен муж,
который не пошел на совет нечестивых", и не уподобился
рыбам, живущим в бездонном мраке (имеются в виду рыбы, не
имеющие чешуи, к которым Моисей запретил прикасаться, и
которые находят себе пищу под водой), (2) "и на путь
грешников не встал." Он не похож на тех, которые лишь с виду
боятся Господа, а на деле подобны свинье: та от голода
визжит, а когда сыта, то своего хозяина не узнает. "И на
седалище грешных не воссел"[198], как если бы это была
птица, готовая броситься на добычу. (3) Моисей запрещает
употребление в пищу мяса свиней, орла, ястреба, ворона и
всех рыб, не имеющих чешуи.[199] Это читаем мы у
Варнавы.[200] (4) Что же касается меня лично, то от
человека, сведущего в подобных вещах, я слышал, что "совет
нечестивых" означает общество языческое, "путь грешных" –
представления иудеев, а "седалище грешников" указывает на
ереси. (68, 1) Другой же говорил еще вернее; он первое из
трех этих восхвалений применял к тем, кто не разделяет
преступных мыслей, удаляющих от Бога; второе – к тем, кто не
остался на "пространном и широком пути"[201], то есть к тем,
которые были воспитаны законом и тем среди язычников,
которые раскаялись. Что же до "седалища грешников", то под
ним он разумел зрелища и суды, где люди приучаются к злым и
пагубным силам и более всего приобщаются к их делам. (2) "Но
в законе Господа воля его",[202] – говорит Петр в своей
Проповеди, называя Господа "Законом и Логосом".[203] (3) Нам
кажется, что Законодатель и иным образом учит нас различать
три вида греха. Словесные оскорбления символизируют немые
рыбы. Действительно, случается, что молчание
предпочтительнее слов и "молчанья безопасен дар"[204].
Греховные деяния символизируют плотоядные и хищные птицы
[…[205]] Наконец, именно свинья чувствует себя хорошо в
грязи и нечистотах, что указывает на то, что нам "не следует
иметь оскверненную совесть"[206]. (69, 1) Пророк прав,
говоря: "Не так случается с нечестивыми. Они подобны праху,
который сметает ветер с лица земли. И потому не восстанут
нечестивые на суд."[207] Они осуждены, ибо "неверующий уже
осужден"[208], "грешники в собрании праведных" не восстанут
(поскольку уже осуждены и не могут быть причислены к жившим
безгрешно), ибо "Господь знает пути праведников, а путь
нечестивых погибнет"[209]. (2) Указывая же средства
исцеления наших душевных болезней и грехов и устами пророка
Иезекииля объявляя, что подобает нам исцеляться у своих
пастырей, Господь этим снова ясно показывает, что падения и
грехи есть результат действия нашей воли. Из пастырей же, по
моему мнению, он обвиняет тех, кто не исполнял заповеданного
им. (3) "Изнемогшего вы не укрепили", – говорит он, и далее
до слов: "И не было ни разыскивающего, ни
возвращающего."[210] "Ибо велика бывает радость у Отца, –
говорит Господь, – и из-за одного спасшегося грешника."[211]
(4) Вот почему удостоен особой похвалы Авраам, ведь "он жил
и действовал так, как говорил ему Господь."[212]
(70, 1) Отсюда один из эллинских мудрецов позаимствовал
следующий гном: "Следуй Богу".[213] "Благочестивые же, –
говорит Исаия, – и посоветовали благоразумное."[214] (2)
Совет касается того, как из множества путей избрать верный,
а мудрый совет – это применение этого знания к практической
мудрости. (3) Что же? Вскоре после прощения Каина не явил ли
затем Бог не земле Еноха, сына покаяния, и не показал ли он
тем самым, что раскаяние порождает прощение?[215] Прощение
предназначено не для наказания, но для исцеления. То же
произошло и с Аароном, когда был отлит для народа золотой
телец. (4) Отсюда и другое изречение эллинского мудреца:
"Прощение лучше наказания". Равным образом и поговорка: "Где
порука, там беда"[216] – внушена словами Соломона: "Сын мой,
если ты поручишься за друга своего, то дашь руку врагу. Сеть
крепкая человеку уста его и уловляется он речами уст
своих."[217] (5) Высказывание: "Познай самого себя" более
таинственно, однако источником своим оно имеет следующие
слова: "Видевший своего брата видел Бога."[218]
(71, 1) Поэтому "возлюби Господа Бога твоего всем сердцем
твоим, и ближнего твоего, как самого себя." Весь закон и
пророки утверждены на этих заповедях. (2) Следующие слова
выражают тот же смысл: "Сие сказал я вам, чтобы радость моя
исполнилась. Сия есть заповедь моя, да любите друг друга,
как я возлюбил вас"[219], (3) ибо "щедр и милостив
Господь"[220], и "благ Господь ко всем"[221]. Моисей,
передавая смысл изречения "Познай себя" более отчетливо,
часто повторяет: "Внимай себе."[222] (4) "Милостыней и верой
очищаются прегрешения, страхом же Господним отклоняется
всякий от зла."[223] А "страх Господень есть наставление и
мудрость."[224]
XVI
Почему Писание изображает Бога антропоморфным образом?
(72, 1) Здесь наши обвинители снова поднимают крик,
утверждая, что такие чувства, как жалость и радость, есть
душевные страсти. В их понимании радость – это порыв души,
согласный с рассудком; ликование же – это радость при виде
чего-либо особо прекрасного. Жалость есть печаль, внушаемая
зрелищем незаслуженного несчастья. Все это относится к сфере
душевных переживаний и является страстями. (2) Может
сложиться впечатление, что мы понимаем Писания в телесном
смысле, и, опираясь на чувственные аналогии, ошибочно
понимаем Божественную волю как нечто подобное нашим душевным
волнениям. (3) Но приписывать Всемогущему состояния,
свойственные нам, думать, например, что Бог слушает, как мы
слышим, было бы нечестивым заблуждением, (4) ибо сущность
Божества выразить невозможно. Однако несмотря на то, что бы
облечены в оболочку плоти, мы все-таки можем слышать Бога,
который из снисхождения к нам и для нашего спасения
применился к нашей слабости и открылся нам через пророков.
(73, 1) И так как воля Божия обращена на то, чтобы спасать
всех людей, хранящих заповеди и раскаявшихся в своих грехах,
то мы и радуемся своему спасению. Эту радость нашу Господь,
когда говорит устами пророков, приписывает себе, как если бы
это была его собственная радость. Указывая на свое
человеколюбие он так говорит в Евангелии: "Взалкал я, и вы
дали мне есть; возжаждал я, и вы дали мне пить: ибо что
сделали вы для одного из малых сих, то для меня
сделали."[225] (2) Бог насыщается оттого, что бедный,
согласно с его волей, накормлен, хотя сам он и не нуждается
в пище. И радуется он, не изменяясь в своем бесстрастии,
поскольку, собственно говоря, радуется-то человек,
раскаявшийся по воле Божией. (3) Щедрый на милости и благой,
через закон он дает нам свои заповеди, через пророков
предупреждает нас, а ныне, наиболее явно, он спасает нас
через своего Сына, сжалившись над теми, кто заслуживает
милости. Естественно, что именно более сильный испытывает
сострадание к слабому, но человек, поскольку он человек,
едва ли много сильнее другого человека. Бог же сильнее
любого человека в любом отношении. Следовательно, одному
Богу подобает проявлять милосердие. (4) Праведность делает
человека отзывчивым, и если он делится с другими дарами,
полученными от Бога, то делает он это в силу естественной
благожелательности и верности заповедям.
(74, 1) Однако вопреки мнению ересиархов, Бог по своей
природе не имеет ничего сходного с нами. При этом не важно,
сотворены ли мы из ничего или из материи, поскольку первое
не существует вовсе, а вторая должна быть признана
совершенно отличной от Бога, если только не считать человека
частью Божества, ему единосущным (o(moousi/ou»).[226] (2) По
правде сказать, я не пониманию, каким образом можно
высказывать хладнокровно такие воззрения, особенно если
бросить взгляд на нашу жизнь и на бедствия, которыми она
полна. (3) В этом случае окажется, что некоторыми частями
своего существа Бог может грешить (а это совершенно
неприемлемо). Ведь эти части должны быть действительно
частями целого (если они не составляют целое, значит они не
являются частями). (4) Будучи по существу своему богатым
милосердием, Бог в силу своей благости заботится о нас, хотя
мы и не являемся по естеству своему ни частями его, ни
детьми.
(75, 1) Величайшее доказательство благости Божией в том и
состоит, что, несмотря на нашу подвластность и полнейшую
инородность, он все же заботится о нас. (2) Привязанность
животных к своим детям, равно как дружба, возникающая из
близости единомышленников, основаны на естественной связи.
Божественное же милосердие изливается на нас в изобилии,
хотя мы и не имеем никакого сходства с Богом ни по существу
нашему, ни по происхождению, ни по каким-либо особенным
свойствам, разве только по тому одному, что мы – дело его
творческой воли. И если кто при содействии учения и
наставлений добровольно избирает познание истины, тому Бог
обещает усыновление, величайшее из приобретений. (3)
"Беззакония человека уловляют, и каждый связывается путами
своих грехов"[227], но "не Бог тому виной"[228]; и поистине
"блажен человек, который из благоговения проникается ко
всему страхом"[229].
X
Виды и способы познания[230]
(76, 1) Научное знание – это предрасположенность к знанию
(h( e)pisth/mh e)pisthtikh/ e)stin e(/ci»), из которого
последнее возникает и приводит к уяснению того, что уже не
может быть опровергнуто рассуждением. Невежество же,
напротив, подобно призрачным видениям, которые разрушаются
силою разума. Приобретение как тех знаний, которые могут
быть разрушены разумом, так и тех, которые разумом
утверждаются, зависит от нас.
(2) Сходны с научным знанием опытное знание (e)mpeiri/a),
теоретическое знание (ei)/dhsi»), сопоставление (su/nesi»),
умозрение (no/hsi») и, наконец, откровенное знание
(gnw=si»). (3) Теоретическое знание есть познание целого
посредством различения видов. Опыт занимается изучением
свойств чувственно воспринимаемых предметов в их мельчайших
деталях. Умозрение обращено на предметы, постигаемые одним
лишь разумом. Сопоставление состоит в обнаружении взаимного
соответствия отдельных частей или в точном изучении
взаимного соответствия, или в способности обнаружить точные
соответствия между вещами в сферах практической мудрости и
научного знания и в умении подвести их под одно определение.
Гносис же – это знание, проникающее в самую сущность
предмета, или ведение о нем, согласное с его природой.
Наконец, истина есть научное обнаружение действительно
существующего. Состояние обладания истиной – это знание
истинного.
(77, 1) Научное знание базируется на разуме, поэтому уже не
может быть опровергнуто никакими иными разумными доводами.
(2) Когда мы воздерживаемся от какого-либо действия, то
происходит это либо вследствие невозможности, или по
нежеланию его, или вследствие того и другого вместе. (3)
Например, мы не летаем потому, что мы не можем и не хотим
летать. Не плаваем же мы, по крайней мере в настоящий
момент, потому, что не хотим, хотя и имеем такую
возможность. И в этом отношении мы отличны от Господа: часто
мы хотим того или другого, но не можем. (4) "Ибо никакой
ученик не выше учителя; довольно и того, если он как
учитель."[231] Разумеется, не по существу, ибо невозможно,
чтобы производное стало равным тому, что первично по своей
природе, но потому, что мы облечены бессмертием и допущены к
созерцанию сущего, названы сынами и познаем Отца явственно
через то, что имеет непосредственное отношение к нему. (5)
Итак, воля всему предшествует, умственные же силы лишь
служат ей. "Возжелай, – говорит Господь, – и сможешь."[232]
У истинного гностика и воля, и суждение, и действие
составляют одно целое. (6) Ибо если намерения человека
направлено на нечто одно, то таковыми же будут и его учение,
и суждения. Вот почему и слова его, и жизнь, и все поведение
согласны с заповедями. "Сердце правое ищет познаний"[233] и
внимает им. "Бог научил меня премудрости и познал я ведение
святого."[234]
предыдущая
| следующая
|
