|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
|
3.
О дорогой домашней утвари. Употребление
серебряных и золотых со вставленными в них
драгоценными камиями кубков бесполезно и
представляет собою оптический обман.
Потому что если налить в них теплой
жидкости, то сосуды те разгорячаются и
опасно за них браться; если же в них налить
жидкости холодной, то передаются ей
свойства металла, жидкость портится и
драгоценный напиток становится вредным.
Пропадите, следовательно, все вы, ферикловы
бокалы, и антигоновские, и канфары, и вы,
лавронии, и вы, лепасты, и все другие, тысячу
иных форм имеющие, и вы, холодильные сосуды,
и вы, для вина ковши разливные. Золото и
серебро, является ли оно имуществом частным
или общественным, вовсе не составляет
собственности завидной, если они излишни;
приобретение их сопряжено с оскудением
средств, сбережение их требует забот, в
каждодневном обиходе они не необходимы. И
суетную склонность к шлифованным
стеклянным сосудам, которые от искусной
обработки становятся еще более хрупкими,
художественность которых при питье из них
лишь страх внушает вам, в своей
благоупорядоченной жизни должны мы
ограничить. Серебряные же стулья, чаши,
уксусницы, тарелки и блюдечки, вообще,
золотая и серебряная столовая посуда, а
также сосуды, назначение которых стыжусь я
и назвать (блевательницы). "Из легко
колющегося кедрового дерева и из какого-нибудь
душистого" (Од. V. 60), и из черного
дерева, равно как столики о трех ножках для
безделушек, сработанных из слоновой кости,
кресла, имеющие серебряные ножки с
инкрустированной в них работой из слоновой
кости, ларцы с крышкой, которая обложена
работой из золота и черепахи, одеяла
пурпурные и других драгоценных цветов - все
эти отменности, свидетельствующие лишь о
высокомерной роскоши и составляющие
предмет сластолюбивой и тупой зависти,
должны быть изгнаны нами из употребления;
они того не стоят, чтобы из-за обладания ими
хлопотать, потому что время уже коротко,
как говорит апостол (1 Кор. 7, 29). Еще будем
беречься, чтобы смешно не одеваться, так как
на праздничных процессиях часто можно
видеть людей в удовлетворение наружных
приличий приглаженных, примазанных,
раздушенных и изумительно разряженных,
внутренне же бедных. Посему апостол, ранее
приведенную свою мысль развивая шире,
прибавляет: Имеющие жен должны быть, как
не имеющие; и покупающие, как не
приобретающие (2 Кор. 7, 29, 30). Если это
говорится уже о браке, при установлении
которого Бог сказал: Размножайтесь (Быт.
1, 28), то не с большей ли силой авторитетом
этого Господня изречения порицается
тугость внутреннего чувства к соблюдению
более тонких нравственных приличий? Посему
говорит Господь: Продли имение твое и
раздай нищим; и приходи и следуй за Мной (Мф.
19, 21; Мк. 10, 21; Лк. 18, 22). Следуй за Господом,
освободившись от суетности, от блеска
скоропреходящего. Истинная твоя, твоя
славная, неотъемлемая собственность, это —
вера в Бога, исповедание Мужа скорбен (Ис.
53, 3), благотворительное человеколюбие - вот
"почетнейшая твоя собственность" (Lycophron
Cassandrae v. 364). Хвалю я Платона, когда он
открыто предлагает проект закона, которым
бы запрещались художественные работы из
золота и серебра и вообще художественно
сработанная домашняя утварь, а также не
позволялось бы обременять себя вещами
бесполезными, существенно не необходимыми
и не имеющими скромных размеров; по его
проекту следует устроиться так, чтобы одним
и тем же предметом можно было пользоваться
для многих потребностей, а разноображения
их всем разнообразным нужно де избегать (De
leg.lib.V). Поэтому, ревнуя против самолюбия и
надутой пышности. Священное Писание
особенно прекрасно говорит в одном месте: Где
князья народов и владевшие зверями земными,
забавлявшиеся птицами небесными, и
собиравшие серебро и золото, на которые
надеются люди и стяжаниям которых нет конца?
Где те, которые занимались серебряными
изделиями, и которых изделиям нет числи? Они
исчезли и сошли в ад(Вар. 3, 16-19). Так
карается высокомерная гордость. Если мы на
полевой работе употребляем мотыгу и плуг и
если никто не делает лопаты серебряной или
серпа золотого, напротив, если мы
пользуемся для полевых работ материалом
обыкновенным и недорогим; что же
препятствует нам и в отношении к домашнему
скарбу держаться того же благоразумия? В
вещах, в которых необходима мера, не должно
быть никакой роскоши. Прошу тебя, скажи мне:
Столовый нож не будет резать что ли, если
рукоятка его не будет обложена серебряными
иглами и вправлена в слоновую кость? Между
тем, идет на приготовление вещей режущих
индийское железо, как если б дело шло о
вызове противника. Как? Если умывальник
будет сделан из глины, то он тогда не примет
что ли с рук грязи и ножной таз с ног? Не в
состоянии что ли будет стол на себе держать
грошовой булки, если ножка его не будут
выложены слоновой костью? Светец вокруг
себя света не будет распространять что ли,
если он будет произведением горшечника, а
не золотых дел мастера? Я очень хорошо знаю,
что и весьма скромное ложе не служит
причиной более дурного сна, чем кровать из
слоновой кости. И далее: только из
нечестивой роскоши, этой матери всякого зла,
грубым косматым покрывалом по причине его
дешевизны пренебрегают, хотя оно
совершенно удобно может служить и дожем,
так что не будет нужды при этом ни в
пурпурных, ни в финикийских покрывалах. Что
это за мечтательство, что за воображаемое
Чувство красоты! Наблюдайте! Господь ел из
обыкновенного блюда и повелел своим
ученикам возлечь на земле на траве; их ноги
Он омыл препоясавшись льняным полотенцем (Иоан.
13, 4) . Бог и Господь вселенной. Он смиренно,
без серебряного умывальника сошел с неба; у
самарянки, черпавшей из колодца глиняным
сосудом, просил Он пить; и не из царского
золота утолял Он жажду, но учил делать это
легкими способами. Мерилом поставлял Он
потребность, а не равнодушие к добру и к
лучшему. Он ел и пил на пиршествах, не
выкапывая предварительно из земли металлов,
не употреблял Он при этом сосудов, которые
пахнут золотом и серебром, т.е. медянкой,
потому что такой часто отзывают эти гордые
материалы. Вообще, пища,
одежда, домашняя утварь - короче, все в доме
должно быть согласовано с законом
христианской жизни, иметь отношение к лицу,
возрасту, призванию и времени. Служителям
единого Бога идет к лицу, если и имущество, и
вся домашняя их утварь носят на себе печать
исключительно нравственной жизни и если
каждый отдельный человек во всем вообще
обнаруживает дышащий единством порядок
жизни, соответствующий и сообразный с
никого не различающей верой, этим
одноформенным нравственным законом. Что не
тяжело приобрести, то с легким сердцем и
употребляется, то беречь легко,
расставаться с тем легко; этого рода
полезное есть лучшее; дешевое,
следовательно, лучше, чем дорогое. Вообще
богатство, дурно управляемое есть целая
укрепленная гора греха и злодеяния. Многие,
на него зарившиеся, не могли войти в Царство
Небесное (Мф. 19, 23-24); до болезненности
страстно добиваясь из-за них самих вещей
этого мира, они потонули в своих порочных
пожеланиях. К спасению же стремящиеся
тотчас же должны освоиться с мыслью, что
всякое имущество существует лишь ради
употребления его и что удовлетворению
потребности служит только то, что
приобретается малым. Безумцы те, которые в
своей ненасытимости сокровищами
услаждаются. Зарабатывающий плату,
говорится, зарабатывает для дырявого
кошелька (Агг. 1, 6). Такой походит на
собирающего семя в амбаре, иное запирающего
там, позволяющего ему портиться и никому
его не дающего (Притч. 11, 24). Но совершенный
позор и открытого осмеяния это достойно,
если мужчины приказывают приносить себе
серебряные ночные горшки и стеклянные
челночки, кои как бы какого советующего
друга подле себя и имеют; и это смешно, если
богатые женщины обзаводятся нелепыми этими
биде из золота, как если б даже этого дела (омыться)
нельзя было им сделать не питая своего
тщеславия. О, если б эти люди и во всей
остальной своей жизни золото навозом
считали! Но теперь "жадность к деньгам"
оказывается как бы "Акрополисом (укрепленной
горой) греха"; апостол называет ее корнем
всякого зла; которому предавшись, некоторые
уклонились от веры и сами себя подвергли
многим скорбям (1. Тим. 6, 10). Лучшим же
богатством является не иметь никаких
пожеланий; и истинной гордостью должна быть
эта, чтобы богатством не чваниться: а им
пренебрегать, Позорно гордиться домашней
утварью; не следует хлопотать о
приобретении вещей, которые всякий, кому
угодно, может купить да рынке. Мудрости же
нельзя купить на земную монету; не на рынке,
а на небе она дешево продается; и купить ее
можно лишь на истинную монету, бессмертным
Логосам, царственным этим Золотом.
4.
О поведении какого следует держаться на
пиршествах. Устранена
должна быть с пиршества мужа разумного и
всякая необузданность, а особенно
бессонные ночи с шумными попойками. К
необузданности причисляю я и слушание
доводящей до полного опьянения игры на
флейте, которое является мостовыми
перилами чувственной любви и последующей
неохоты что-либо серьезное делать. Чувственная
любовь и пьянство и все гнусные и
безрассудные страсти пусть имеют место где-то,
вдали от нас, а не в нашем круге. И
присутствие на площадях при пении
перехожими каликами и местными хорами
песен вольных и непристойных равносильно г|ому
же участию в разнузданных кутежах и
бражничаньи. Такие ночные собрания ведут к
разгулу, увлекают к эротическим
удовольствиям, собой поощряют бесстыдство.
Кто часто отдается слушанию игры на флейтах,
на струнных инструментах, кто участие
принимает в хороводах, плясках, египетском
битье в ладили и тому подобном неприличном
и легкомысленном препровождении времени,
тот скоро доходит и до больших неприличий и
разнузданности, переходит к шуму цимбалов и
тимпанов, начинает неистовствовать на
инструментах мечтательного культа. Весьма
легко, сколько понимаю я, подобное
пиршество переходит в пьяный спектакль. Отвергаем
деда тьмы, требует апостол, и облечемся
в оружия света; как днем, будем вести себя
благочинно, не предаваясь ни пированиям и
пьянству, ни сладострастию и распутству, ни
ссорам и зависти (Рим. 13, 12-13). Предоставим
поэтому дудки пастухам, флейты - людям
суеверным, поспешающим за богослужение
идольское; желаем мы полнейшего изгнания
этих инструментов с наших трезвых
общественных пиршеств; они приличны более
скотам, чем людям; пусть пользуются ими люди
глупые. Слыхал я, что охотники игрой на
дудках оленей околдовывают и заманивают их
в тенета; ослам, когда их припускают к
кобылицам, тоже подыгрывают на флейте род
брачной песни (романса); музыканты из
мотивов ее составили даже особую пьесу.
Вообще, должно охранять и слух, и зрение
свое от заражения их всем неблагородным; мы
должны быть далеки от позорной склонности к
выпиванию, которая действительно есть плод
тупоумия и ведет к тупоумию; она должна
совершенно исключаться нравами нашего
общества; мы особенно должны остерегаться
удовольствий, соединенных с разнеживающей
сладострастие глаза и уха щекоткой. Но
именно звуки хроматические и жалобные
мотивы карийской музы столь же гибельны для
нравов как и разные ядовитые напитки:
такого рода музыка при своей
разнузданности и безобразии склонность к
беспорядочным пиршествам лишь раздувает. Дух
Божественный, без сомнения имея в виду
именно отличить этого рода беспорядочные
собрания от торжеств богослужебных, поет: Хвалите
его со звуком трубным: звуком трубным: Он,
ведь, и мертвых воскресит. Хвалите Его да
псалтиря псалтирью (арфой) Господней
является язык человека. Хвалите Его в
цитре: под цитрой разуметь нужно уста,
возбужденные как бы неким плектром Духом
Святым. Хвалите Его с тимпаном и ликами:
под тимпаном Он разумеет церковь, которая
при звуках натянутой на барабан кожи
воображает Воскресение мёртвых. Хвалите
Его на струнах и органе: органом называет
Он наше тело, а струны суть телесные нервы,
собой посредствующие гармоническое его
настроение; будучи трогаемо Духом Святым,
наше тело издает звуки человеческого
голоса. Хвалите Его на звучных кимвалах:
кимвал — это язык во рту, ударяющий в уста.
Потому сей Дух Святой взывает к
человечеству: Все дышащее да хвалит
Господа (Пс. 130, 3-6); Он надзирает ведь за
всем дышащим, им сотворенным. Человек
поистине есть инструмент мирный. Все другие
инструменты, если кто точнее к ним
присмотрится, суть орудия войны; ими
воспламеняются желания, они разнуздывают
страсти, чувственное вожделение, приводят
сердце в дикое возбуждение, раздражая его и
гневом наполняя. Они и действительно
употребляются на войне. Этруски на войне
пользуются трубами. Аркадяне - дудкой,
сицилияне особым инструментом ресtis (родом
арфы, близким к m
a g
a
d V и
псалтири), критяне - лирой, лакедемоняне —
флейтой, фракияне - рогом, египтяне тимпаном,
арабы - кимвалом. Мы же в качестве
инструмента пользуемся для прославления
Бога единственно мирным словом (Логосом), а
не псалтирью уже, какая иудеями в Ветхом
Завете употреблялась, и не трубой, и не
тимпаном, и не флейтой, которые обычно
употребляют люди военные, но к которым
прибегают и презрители страха Божия при
праздничных своих хоровых плясках, через
разыгрываемые на этих инструментах мелодии
уснувшую чувственность возбуждая. К проявлению
двоякого рода благорасположенности
приглашает нас закон на пиршествах. Потому
что если возлюбишь Господа Бога твоего (Мф.
XXII, 37, 39), а потом ближнего твоего, то
прежде всего по отношению к Богу будешь
проникнут благим расположением, воздавая
Ему благодарение и выражая его через
псалмопение, а потом и по отношению к
ближнему будешь держать себя прилично,
кротко и ласково. Слово (Логос) Христово да
вселяется в вас обильно (Кол. 3, 16), говорит
апостол. Это благожелание апостола
осуществляется и приложение себе находит в
нашем обществе в различные времена, в
разных местах и на разных лицах. Но оно
должно находить себе применение и к
братанию нашему за чашей, ибо апостол
присоединяет далее: со всякою
премудростью; научайте и вразумляйте друг
друга псалмами, славословием и духовными
песнями, во благодати воспевая в сердцах
ваших Господу (Кол. 3, 16). И опять: Все, что
вы делаете словом иди дедом, все делайте во
имя Господа Иисуса, благодаря через Него
Бога и Отца (Кол. 3, 17). Таково должно быть
наше поведение на пиршествах. Оно должно
излучать полученную благодать и быть
проникнуто священной радостью. Но если бы
при этом кто-нибудь, подражая праведному и
всегда остававшемуся благодарным Богу царю
еврейскому, пожелал петь с аккомпанементом
лиры или арфы, то ничего не будет в том
преступного. Радуйтесь, праведные, о
Господе: правым прилично славословить (говорит
пророк). Славьте Господа на гуслях, пойте
Ему на десятиструнной псалтири. Пойте Ему
новую песнь (Пс. 32, 1-2). Но под
десятиструнной псалтирью разумеет он не
Логоса ли, не Иисуса ли ? Он, ведь,
символически обозначается через
десятиричное число. Но как перед
принятием пищи прилично славить Творца
вселенной; подобно этому и брататься за
чашей пристойно нам под пение псалмов, ибо с
наслаждением тогда вкушаем от сотворенного
Им, а псалом именно и представляет собой
гармоническое и разумное славословие.
Апостол называет псалом песнопением
духовным (Еф. 5, 19; Кол. 3, 16). И в заключение
дня, перед отшествием ко сну, пристойно
благодарить Бога, так как пользовались (в
течение дня) Его благодатью и
человеколюбием; значит, и в постель должно
нам отходить с Богом. Прославляйте Его
хвалою Его, песнями уст и гуслями,
говорится, в повелениях Его — все Его
благоволение, и никто не может умалить
спасительность их (Сир. 39, 20, 24). И древние
греки, братаясь за переполненными вином
чашами во время такого рода пиршеств пели,
имевшую некоторое сходство с еврейскими
псалмами, хвалебную (в честь Аполлона) песнь,
называвшуюся "сколион". Пели ее гости
все вместе, иногда же то тот, то другой гость
порознь в промежутке между обнесением
круговой чаши. Кто умел, пел под
аккомпанемент лиры. Эротического же
содержания песни должны быть чужды нам.
Нашими песнями должны быть гимны,
обращенные к Богу да хвалят Его имя,
говорится: с ликами; на тимпане и арфе да
поют Ему (Пс. 149, 3). А из кого должен
состоять хвалебный хор? Объясняет это сам
Дух Святой: Хвала Ему в собрании святых;
пусть они радуются о Царе своем (ст. 1, 2); и
еще Он присоединяет: Ибо Господь
благоволит к народу Своему (ст. 4). Мелодии
же должны мы выбирать проникнутые
бесстрастностью и целомудрием; мелодии же,
душу разнеживающие и расслабляющие, не
могут гармонировать с мужественным нашим и
великодушным образом мыслей и расположении.
Искусство, выражающееся в переливах голоса
по разным коленам, есть лживое искусство;
влияет оно на развитие склонности к жизни
бездеятельной и беспорядочной. Мелодиями
же строгими и серьезными бесстыдство и
дикое пьянство, напротив, предупреждаются в
самом зародыше. Разнеживающие звуки музыки
хроматической посему мы предоставим людям,
устраивающим грязные кутежи, и гетерам,
имеющим обязанность украшать себя всем
цветным.
5.
О смехе. Все питавшие в
себе склонность воспроизводить вещи
смешные, или, лучше сказать, глумливо
копировать состояния забавные, должны быть
изгнаны из нашей республики. Так как все
слова состоят выражением образа мыслей и
характера, то невозможно, чтобы не было чего-нибудь
смешного в характере того, кому нравится
вдаваться в речи смешные. Слово: Не может
дерево доброе приносить плоды худые, ни
дерево худое приносить плоды добрые, (Мф.
7, 18) применимо и к настоящему
обстоятельству, потому что слово является,
ведь, плодом нравственных расположений.
Итак, если шутники из нашей республики
изгоняются, то тем меньше права имеем сами
мы возбуждать смех своим шутовством;
странно себе позволять воспроизведение
вещей, которых и слушание нам
непозволительно. Но было бы еще более
странным старание себя самих делать
смешными, т.е. с сердцем легким делать себя
предметом издевательства и насмешки. Если
не можем мы на то решиться, чтобы из себя
разыгрывать тех смехотворов, какие
фигурируют в общественных процессиях, то
возможно ли ожидать, чтобы мы внутреннего
нашего человека открыто и публично
решились показывать в виде смешном, со
скорченной смешным образом рожей? Нет, мы не
можем добровольно превращать себя в шутов
гороховых. Потому что каким это образом
можно смешным быть или казаться, не глумясь
над словом и разумом, этими драгоценнейшими
благами человека? Жалкое же было бы это
предприятие подражать шутам, которых и
слушать не стоит, ибо о деле недостойном
говорят они в таких выражениях, что
ослабляют отвращение к нему. Можно отпускать
остроты, но прилично и мило, из остроумия не
делая шутовства. Но и в смехе, который
остроумием возбуждается, следует соблюдать
меру в известных границах его себе позволяя,
можно обнаружить соблюдение тонких
приличий, но тот же смех, если он переходит
границы, может свидетельствовать и о
разнузданности нашего нрава. Говоря
коротко: Что человеку самой природой
устроено, того запрещать ему не следует, но
и в этом, нам свойственном от природы,
необходимо соблюдать правую меру,
благовременность и целесообразность.
Нельзя же на том основании, что человеку
смеяться естественно, все делать предметом
смеха. И лошадь, ведь, которой ржать
естественно, не на все ржет. В качестве
творений одаренных разумом, должны мы
поддерживать в себе надлежащую гармонию,
суровость своей серьезности и необычную
сосредоточенность ослабляя изящно (эстетически),
но не позволяя себе и распускаться до
неэстетичности. Гармоническая,
разливающаяся по всему нашему лицу
веселость, прекрасная светлая
разглаженность его черт, представляя собою
как бы тонов ослабление и смягчение при
игре на музыкальном каком инструменте,
называется улыбкой; такая улыбка может
всходить на лице и мудрена. Неэстетичное же
сведение черт лица называется, если дело
идет о женщине, хихиканьем, - но это смех и
непотребных женщин, - а если дело мужчин
касается то - хохотом; и оно представляет
собой смех бесчинный, вызывающий. Глупый,
говорит Священное Писание в смехе
возвышает голос свой, а муж благоразумный (p
a n
o
u r
g
o V ) едва
тихо улыбнется (Сир. 21, 23). Мужа разумного (f
r o
n
i m
o
V ), ведущего себя
иначе, нежели как ведет себя глупец. (m w
r
o V ),
оно именует здесь способным на все доброе (p
a
n o
u
g o
V
). Но с другой стороны не представляет собой
ничего изящного вид и мрачный; следует
серьезности лишь не отлагать. Более же
всего нравится мне тот, кто, Статным
лицом улыбаясь, благородной
его выразительностью при этом продолжает
внушать к себе почтение; это прекраснее,
нежели просто улыбаться, о необходимости
при этом наблюдать представительность
вовсе забывая; смех первого труднее осмеять.
Но даже и в простой улыбке следует
выказывать благовоспитаиность; и если бы
пришлось нам слушать о вещах гнусных, то
естественнее при этом краснеть, чем
смеяться; в последнем случае может
показаться, что мы сочувствуем такого рода
вещам и находим в них удовольствие. Если
говорят в нашем присутствии о вещах
печальных, то приличнее иметь взор
потупленный, чем радостный; первый будет
служить доказательством человечного
нашего образа мыслей, а последний
свидетельствовал бы о нашем жестокосердии.
Не следует и постоянно смеяться; это
выходило бы за пределы правой меры. Равным
образом не следует и в присутствии старших
и других достопочтенных лиц смеяться; нужно
ждать, сами они для развеселения нас не
сделают ли какого тонкого и остроумного
замечания. Тем более не следует смеяться
перед всяким встречным, где бы он ни попался,
всему и над всем. Особенно не в пользу
мальчиков и женщин общественное мнение
может слагаться, если они любят смеяться;
проходящие, еще издали такому смеху
изумляясь, отходят в сторону, хотя заразу
наглой дерзости серьезность может и
простым взглядом отражать. А особенно вено,
употреблю слово общеизвестное, всех
безумцев Заставляет слащаво улыбаться и с удовольствием плясать (Од. XIV, 465), а характер, уже и
без того вялый, оно еще больше расслабляет. -
Следует и о том думать, как происходящей из
смеха вольностью речей простое их
неприличие доводится до срамословия. Он выпустил слово, которому лучше было бы остаться несказанным Од. IV, 466), говорит поэт.
Нрав людей, снаружи еще добрых, а внутренне
уже испорченных, под влиянием вина
обнаруживается во всей своей наготе; при
разнузданной вольности речей за попойкой
одежда лицемерия отлагается, рассудок
спать ложится, будучи в своей собственной
резиденции, в голове, охмелением души
стесняем и в своих отправлениях затрудняем;
просыпаются необычные страсти при
изнеможенном состоянии духа утверждают
свою власть над ним.
6.
О неблагопристойности в речах. От
неблагопристойных речей мы не только сами
должны воздерживаться, но строгостью
своего взгляда, отворачиванием головы, так
называемым морщением носа, а часто и
жестким словом намордник набрасывать на
уста и тем, кто вдается в такие речи . Ибо исходящее
из уст, говорится, — из сердца исходит
(Мф. 15, 18), обнаруживает в нем человека толпы
или пошлого, язычника, невоспитанного,
бесстыдного, а отнюдь не благородного,
отличным образом благоприличного и мудрого.
Слушанию вещей неприличных и их
рассматриванию - так как и то, и другое
равзнозначаще - Божественный Педагог для
чад своих, о том заботящихся, как бы свой
слух не оскорбить чем-нибудь, так сказать, в
качестве плетня для ушей, противопоставил
речи мудрые, дабы зараза разговоров
нецеломудренных не коснулась их и не
поразила их души. И очи их обращает Он на
созерцание (истины) прекрасного; лучше,
говорит Он, ногами спотыкаться, нежели
языком. Отклоняя от этих непристойных речей,
апостол говорит: Никакое гнилое слово да,
не исходит из уст ваших, а только доброе (Еф.
4, 29). И опять: А блуд и всякая нечистота и
любостяжание не должны даже именоваться у
вас, как прилично святым (Еф. 5, 3). Если
называющий своего брат” "безумным" подлежит
геенне огненной (Мф. V, 22), то, что сказать о
пустословящем? Не имеем ли мы и на этот счет
изречений Священного Писания? За всякое
праздное ело””, какое скажут люди дадут
они ответ в день суда (Мф. 12, 36). И опять: От
слов своих оправдаешься и от сдоя своих
осудишься (Мф. 12, 37). Что же это теперь за
спасительные для уха плетни и какие это
воспитательные средства для очей скользких?
Это общение с праведными. Здесь уши наши
могут быть замкнуты и ограждены от
покушающихся на отклонение нас от истины. Худыми
сообществами развращают добрые нравы (1
Кор. XV, 33), говорит одно
стихотворное изречение, и в смысле высшем
апостол: Отвращайтесь зла, придеритесь к
добру (Рим. 12, 9). Кто со святыми обращается,
тот освящается. Точно так же должно
избегать слушания Нестыдных толков,
рассказов и зрелищ. А еще полнее должны мы
охранять себя от неблагопристойных
действий, будет ли это в оставлении без
прикрытия и обнажении некоторых частей
тела, или же при воззрении на такие
сокровенные части. Сын благородный не
перенес неблагопристойно обнажения
праведника (Быт. 9, 23); нравственность
покрыла, что опьянением было раскрыто (для
всех явный пример, как и помимо своего
сознания пасть можно). Не менее ревниво мы
должны охранять себя от прилипания к нам
речей неблагопристойных и со стороны; слух
верующих во Христа должен быть защищен и от
этого. Мне Кажется, что именно в этом смысле
Педагог запретил нам и слушать что-либо
непристойное, нас охраняя от большей
разнузданности. Дело всегда превосходное
вырывай самые корни греха, например -
любодеяния через воспрещения самого
пожелания. Удивительно поэтому старшие, с
каким Педагог борется против наших пороков
и как Он заботится и об исторжении их.
Заповедь: Не прелюбодействуй (Исх. 20, 14,
17) Он предупреждает и усиливает через такую:
Не пожелай (Мф. 4, 28), ибо прелюбодеяние
есть плод пожелания, сего корня негодного. В
согласии с этим Педагог запрещает
распущенность в поддержании нашего
взаимного общения и через простой разговор;
этим запрещением пролагает Он как бы
просеку между общением с добрыми и общением
с разнузданностью. Быть в словах
неразборчивым - это значит питать в себе
склонность к нарушению благопристойности и
в делах; соблюдать же и в выражениях мудрую
ограниченность, это значит укреплять себя
против желаний. Ниже мы
обстоятельнее показываем, что ни в словах,
которыми в нас нравственный стыд
вызывается за некоторые органы, ни в самих
этих частях тела, ни в половом сочетании
брачной четы, что все обозначается через
выражения, употреблением нимало и не
опошленные, нет ничего такого, чем
обозначилось бы в собственном смысле
неприличное. Колено, икры (голенный мускул)
и подобные члены не представляют собой чего-либо
неприличного ни по наименованиям своим, ни
по деятельности; половые же части человека
составляют предмет стыда, а не позора.
Непристойно, достойно стыда и срама и
потому достойно наказания только
противозаконное приведение в действо;
потому что истинно непристоен лишь грех и
его дела. Соответственно этому под речами
неблагопристойными в собственном смысле
можно разуметь говорение лишь о вещах
греховных, например, о любодеянии,
педерастии и т. п. Однако же нужно и праздной
болтовни избегать. При многословии,
говорится, не миновать греха (Притч. 10,
19). Разнузданность языка сама на себя потому
навлекает наказание, что иной молчит, и
оказывается мудрым; а иной бывает
ненавистным за многую болтливость (Сир. 20,
3). Да пустослов и сам себе бывает ненавистен:
Многоречивый опротивеет (Сир. 20, 8).
7.
О благопристойном поведении во время
пиршеств и в обществе. Далеки, весьма
далеки должны мы быть и оттого, чтобы над
кем-нибудь насмехаться. Насмешка есть
начало разнузданного поведения: из нее, как
бы чирьи какие, возникают ссоры, драки и
вражда. Разнузданность уже и выше мы
назвали спутником пьянства. Не только по
делам, но и по речам судят о человеке (Мф. 12,
37). На пиру, говорит Писание, за вино“
не упрекай ближнего и не говори ему
оскорбительных слов (Сир. 31, 36-37). Потому
что если общение всего более должны иметь
мы со святыми, то издеваемся мы, ведь, над
святыми, а это грех. Из уст глупого, говорит
Писание, бесчинный язык высовывается как
бы код какой (Притч, 14, 3) . Колом язык здесь
называется в качестве пособия, собой
посредствующего обнаружению бесчинности;
при помощи языка как бы кола какого, на него
опираясь, бесчинность человека
разнузданного переступает через
промежуток, вас отделяющий от него и на вас
потом изливается. Поэтому я высоко чту
апостола, который советует не выпускать из
своих уст слов шуточных и вообще
непристойных (Еф. 5, 4). Если пиршественные
собрания проходят в духе христианской
любви и если щель нашего братанья за чашей
есть засвидетельствование дружбы; если
принятие пищи и питья должно
сопровождаться любовью, то почему же в
обращении друг с другом не следовать нам
рассудительности, и потом не беседовать
друг с другом любвеобильно? Если мы
сходимся вместе для умножения взаимной
нашей благорасположенности, то для чего же
через дозволение насмешек себя взаимно нам
разъединять и друг к другу ненависть
раздувать? Разумнее молчать, нежели
прекословить и кого-нибудь попрекать за
грех, до сознании греха его грехом же
доводя. Поистине блажен человек, который
не погрешал устами своими и не уязвлен бил
печалью греха (Сир. 14, 1): или раскаивается
он в грехах слова, или же объясняет тотчас,
что никого не имел в виду оскорбить своим
словом. В особенности же юноши и девы не
должны являться на такого рода (сомнительные)
пиршества, дабы не быть им здесь
вовлеченными в какую-нибудь непристойность.
Потому что выслушивание вещей
необыкновенных, созерцание видов
непристойных беспокоит собой чувство, и,
притом, в таком возрасте, когда вера еще
колеблется, а ветреность возраста
содействует легкому уклонению к
удовлетворению пожеланий. Иногда молодые
люди и для других становятся причиной
падения, выставляя напоказ спасенья за себя
внушающий и в охране нуждающийся цвет
юношеской своей красоты. Весьма метко книга
Премудрости поэтому учит: Не сади с женою
замужнею и не оставайся с нею на пиру за
миом (Сир. 9, 10), т. е. не засиживайся слишком
долго с нею на пиршествах, не вкушай пищи с
ней. Посему премудрый прибавляет: И чтобы
не склонилась к ней душа твоя, я чтобы не
поползнулся в погибель (Сир. IX, 11). Опасное
это дело — свободное обращение за вином:
может быть сдунут здесь цвет невинности.
Премудрый говорит о женщине замужней,
потому что при узах брачных опасность
нарушения их большая. Если же какая-нибудь
крайняя необходимость требует участия и
жен в пиршестве, то должны они являться на
них хорошо закутанными в свои одежды, а
внутри - в стыдливость. Для девиц же
являться на пиршества мужчин, особенно на
выпивки их, крайне предосудительно. Войдя в залу
пиршества, мужчины должны возлечь на своих
местах, неподвижно опершись на свои локти,
глаза устремив на подушку, сохраняя при
этом молчание и лишь слухом следя за
происходящим. Если угощение имеет быть
предлагаемо гостям в сидячем положении, то
не должно им передвигать ног, класть их одну
на другую, подбородок рукой подпирать.
Ничего хорошего собой не представляет быть
себе самому в тягость; непристойно это даже
и для молодого человека; кроме того,
постоянная перемена положения выдает
необстоятельность человека. Скромность и
благопристойность при еде и питье заявляют
себя тем, что муж воздержанный берется как
между кушаньями, так и напитками за менее
изысканное, берется медленно, не выказывая
ни торопливости, ни жадности, и это как
вначале, так и в промежуточные паузы обеда;
он кончает ранее и не обнаруживает в своих
манерах никаких и ни к чему странных
склонностей. Ешь, говорит премудрый, как
человек, что тебе предложено, и не пресыщася.
Переставай есть первый из вежливости. И
если ты сядешь посреди многих, то не
протягивай руки твоей прежде них. (Сир. 31,
18-20). Не должно,
следовательно, выдаваться из ряда других
гостей свой жадностью, давая волю ей. Ни рук
слишком долгое время протянутыми к блюду не
следует оставлять: можно и через это
замедление обнаружить свою
невоздержанность. Ни во время обеденных
пауз не следует жадно заглатывать
предложенное, имея вид каких-то животных. Не
следует мясного есть слишком много: не
плотоядным, а хлебоядным творением человек
является от природы. Прежде других и многих
подниматься из-за стола и вежливо с
пиршества удаляться, это обнаруживает в
человеке благовоспитанность. Вставай
вовремя, говорится, и не будь последним;
поспешай домой. (Сир. 32. 13). Двенадцать
апостолов, собрав все общество учеников,
говорили: Не хорошо нам, оставив слово
Божие, пещись о столах (Деян. 6. 2). Но,
избегая этого, еще более они береглись
многоядения. Те же апостолы братьям в
Антиохии, Сирии и Киликии писали: Угодно
Святому Духу и нам, не возлагать на вас
никакого бремени более, кроме сего
необходимого: воздержишься от
идоложертвенного и крови, и удавленины, и
блуда. Соблюдая сие, хорошо сделаете (Деян.
13; 23. 28. 29) Но и пьянства избегать следует не
менее, чем травы болиголова; и то, и другое -
смертельные яды. Равным образом должно
воздерживаться и от взрывов хохота, а также
от безвременных слез. Часто бывает, что
подвыпившие сначала громко смеются, а потом
под влиянием вина опускаются до слез.
Разумом воспрещаются оба: и чувство
разнузданное, и чувство тщедушное. Что же
касается до тех старцев, которые относятся
к людям молодым как к своим сыновьям, то
иногда, изредка, они могут с ними и острить
слегка, шутово к ним обращаясь с чем-нибудь
таким, чем благоприличие их поощряется. Так,
например, к юноше застенчивому и тихому
могут они вежливо и ласково примерно так
обратиться: "Вы, дитя мое, ныне что-то
ужасно расшумелись". Таким шутливым
обращением к нему скромность юноши лишь
возвышается. Этого рода мягкой шутливой
речью, через порицание в юноше не
существующих в нем дурных качеств, добрые
его свойства приятно лишь возвышаются
Такого рода шутки представляют собой ту
педагогическую предусмотрительность,
которая через порицание несуществующего (дурного),
обращенное на лицо (доброе) лишь укрепляет.
В том же смысл, и с той же доброй Целью о
человеке всегда трезвом, который и в рот
ничего не берет, кроме воды, можно сказать,
что он слишком жалует вино и очень уж
напивается. Если же окажутся в одном с нами
обществе по ремеслу Зубоскалы, то не доЛМЫ
мы обращать и внимания на их речь,
воздерживаясь от бесполезных слов не менее,
чем и от переполненных вином кубков. Такое
зубоскальство есть забава скользкая и
опасная. Уста безрассудного — близкая
погибель (Притч. X, 14). Не внимай речам
суетным и не связывайся с человеком
нечестивым, чтобы не сделаться тебе
свидетелем неправды (Притч. XXIV, 28; Исх. XXIII,
1), будет ли она состоять в наговорах или в
затрагивающем честь ближнего опорочении
или в коварном и низком лукавстве. Но и люди
скромные, которым особенно прилично
разговор поддерживать, как мне кажется,
должны свой голос сдерживать в известных
границах. "Молчание есть добродетель жен
и безопасное почетное свойство для юношей",
здравое же слово свойственно возрасту
умудренному. Разговор веди ты, старший, -
ибо это прилично тебе, с основательным
знанием. Говори, юноша, — значит и тебе
дозволяет это премудрый, - если нужно тебе,
едва слова два, когда будешь спрошен. Говори
главное, многое в немногих словах (Сир. 32;
4, 5, 9-11). Но оба собеседника должны
сдерживать свой голос в известных границах.
Возвышение голоса при говорении
представляет собой род некоторого безумия.
Но и очень тихо говорить, так что подле
сидящий не слышит, безрассудно; его нельзя
бывает понять. Одно служит выражением
чувства неблагородного, другое —
самомнительного. Не должны мы позволять
себе в горячности споров доходить и до
сварливости ради суетного желания одержать
победу. Наша цель не шум поднимать и
смятение, а устанавливать душевное
спокойствие. Этого хочет и апостол своим
словом достигнуть: Мир тебе (3 Иоан. 13).
Прежде чем не выслушал чего-либо, не отвечай.
Говори ясно. Говорение голосом томным и
слабым представляет собою некоторый вид
женоподобия; муж мудрый и в голосе
наблюдает правую меру; он не позволяет себе
при говорении ни крикливости, ни
растянутости, ни торопливости, ни
многоголосности; следует говорить недолго,
немного, не болтать, не поддерживать беседы
спешно и как будто опрокидываясь на
собеседника; в само”! голосе должна быть
наблюдаема, так сказать, известная
законосообразность. Дерзким же болтунам и
крикунам доля уста заграждать. И умный
Одиссей надавал Ферситу пинков и колотушек,
потому что Он
только один каркал безмерно между
безмолвными, Ибо
он витал в сердце много дерзких, бесчинных
речей, Непристойные
вещи, безумные себе позволяя (Ил.II, 212 и далее) Всегда ужасен
бывает конец мужа
на слова тароватуго (Сир. IX, 23). У
болтунов, как в старых башмаках,
обыкновенно бывает остальное все уже
набито, втерто и изношено; только язык,
болтающийся подобно истасканной подошве,
остается еще расточая вред и зло. Поэтов
столь важная для практической жизни книга
Премудрости напоминает об этом: Перед
собранием старших не многословь (Сир.
7, 14). И, чтобы с корнем вырвать из нас страсть
к болтливости, начинает она с Бога и
заповедует в речах соблюдать меру
следующими словами: "Не повторяй одних
и тех же слов в твоей молитве" (Сир. 7, 10). Свистать же,
ляскать языком и губами чмокать, пальцами
щелкать - чем всем сигналы подают прислуге
этими действиями, значит, до очевидности
обнаруживать в себе недостаток разума;
поэтому они недостойны людей, тоньше
смотрящих на вещи. Не должно при выпивании
на пиршествах и плевать постоянно, и
отхаркивать с надсадой, и крякать, и
сморкаться. Особенно же должно опасаться,
как бы всеми этими обнаружениями
недостаточного самообладания не возбудить
к себе брезгливости и отвращения в
собеседниках. Пиршественная комната не
стойло, ведь, которое для волов и ослов
служит и местом испражнения, но где для них
и ясли стоят. Многие же именно во время еды и
плюют, и сморкаются. Если захочется кому-нибудь
случайно чихнуть или взрыгнется вдруг, то
должно делать это по возможности тише,
соседей не беспокоя; противное было бы
обнаружением дурной воспитанности. Отрыжку
должно осторожно дыханием задерживать,
пристойно уста сжимая, а не растягивая их и
не разевая рта как на трагических марках. И
при чихании шума должно избегать, ноздри
слегка сжимая; так всего пристойнее можно
сдержать опасное истечение воздуха и
регулировать его; слизь же (сопли) скрывать
должно, если чихание ведет за собой
извержение ее. Но служит выражением
неуважения и бесчинства, если эти звуки кто
еще усиливает, а не подавляет. В зубах же кто
ковыряет и до крови десны разрыхляет, те и
себя самих мучают, да и соседям делаются
противны. В ушах щекотать и ноздри
раздражать (нюханием табаку?), это значит
иметь склонность к свинским ощущениям,
находящимся в связи с доведенной до
разнузданности невоздержанностью. Следует
избегать всех вещей, которые глаз ранят , а
также и грязного поименования их. Серьезен
должен быть взгляд наш, степенны повороты
шеи, спокойно каждое движение, уверенны
жесты рук при говорении. Вообще степенность,
спокойствие, кротость и мир должны быть
характерными чертами христианина.
8.
Об употреблении духов, помад и венков. Венков же и
духов употребление для нас не должно
составлять необходимости; оно со стезей
правых может уклонять на путь вожделения и
легкомыслия, особенно по соседству с ночью.
Знаю, что жена некая, придя на священную
вечерю с алебастровым сосудом душистого
масла, облила им ноги Спасителя, радость Ему
доставив тем (Мф. 26, 7; Мк. 14, 3; Лк. 7, 37).
Известно мне и то также, что древние цари
еврейские одевали себе на голову диадему из
золота и драгоценных камней; но жена та еще
не имела части в Логосе, ибо она была
грешница . Тем, что, по ее представлению, у
нее было прекраснейшего и драгоценного, -
благовонным миром - почтила она Господа. Для
нее поэтому, проливавшей перед Господом
слезы раскаяния, естественно было и излишек
мира отереть красой своего тела, волосами;
потому и прощены ей были грехи ее многие (Лк.
7, 47). Могла быть эта
история символом и учения Господа, и Его
страданий. Облитые благовонным миром ноги
прикровенно собой означают Божественное
учение, славой о себе все с возрастающей
силой наполнившее всю землю даже до границ
ее. Потому что даже до пределов вселенной
слова их (Пс. 18, 5). И если я могу на себя
ответственность за смелость этого
истолкования взять, то умащенные
благовонным миром ноги Спасителя суть
апостолы, которым по пророчеству также
свойственно было издавать благоухание, ибо
(впоследствии) они помазаны были Духом
Святым. Обтекая вселенную и возвещая
Евангелие, апостолы, говоря иносказательно,
были в некотором роде ногами Господа. О них-то
через Псалмопевца Дух Святой предвозвещал: Поклонимся
на месте, где стояли ноги Его, т.е. там, где
ноги Его были, разумей апостолы. В проповеди
их Господь дошел до концов земли. Под
слезами же должно быть понимаемо покаяние и
обращение (язычников). Распущенными
волосами означается отречение от суетной
страсти к внешним украшениям себя и с
проповедью прившедшее в мир необыкновенно
выносливое во имя Господа перенесение
преследований через непобедимое терпение,
по отстранении и погашении новой верой
древней этой страсти к суетной славе. История эта
предызобразила еще страдания Господа.
Масло понимать нужно в смысле таинственном;
это сам Господь, через которого нам оказано
Божественное милосердие; миро же,
представляющее из себя тоже масло, но в виде
уже искусственном и поддельное, есть Иуда-предатель;
помазаны были этим миром ноги Господа,
потому что заканчивал Он с обращением в
мире этом и помазанию миром подвергаются
тела уже мертвые. Слезы это - мы, кающиеся
грешники, в Него верующие, кому Он грехи
прощает. Распущенные волосы означают собой
сетующий, оставленный Иерусалим, о котором
пророками проливаемо было столько слез (Ср.
Плач Иер. 1, 2). Сам Господь сказывает нам, что
Иуда - человек лживый. Опустивший со Мною
руку в блюдо, говорит Он, этот предаст
меня (Мф. 26, 23; ср. Мк. 14, 20). Тут видишь ты
лживого застольного собеседника; и этот
самый Иуда предал Учителя поцелуем. Был же
лицемер этот со своим предательским
поцелуем двойником другого, более древнего
льстеца, представителем и того народа, о
котором сказано: Народ этот языком своим
чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от
Меня (Ис. 29, 13). Невероятно, следовательно,
что маслом намекается на Иуду, который в
качестве ученика допущен был к пользованию
милосердием Господа, но был при этом маслом
поддельным, потому что был предателем. Вот
то, следовательно, что предрекалось
помазанием ног Господа; означалось им
предательство Иудой идущего на смерть
Господа. И Спаситель сам через омовение ног
таинственно пригласил своих учеников к
славной деятельности, символически через
то послав их на апостольские их труды,
которыми во время своих путешествий
сделались они благодетелями народов; на эту-то
деятельность призывая учеников. Господь
предварительно очистил народы и омыл их
своею спасительной благодатью. Миро их
благоухало, и дело облагоухания ими (всей
вселенной через ароматическую их о Христе
проповедь), всюду проникшее, всюду
прославляется. Ибо страдания Господа на нас
излили благовоние, иудеев же обременили
грехом и виной. Весьма ясно учит этому
апостол в словах: Благодарение Богу,
который всегда дает нам торжествовать во
Христе и благоухание познания о Себе
распространяет нами во всяком месте. Ибо мы
- Христово благоухание Богу в спасаемых и
погибающих: для одних - запах смертоносный
на смерть, а для других — запах
живительный на жизнь (2 Кор. 2, 14-16). Цари же
иудейские, корона которых делалась из
золота и была украшена вставлявшейся в нее
из драгоценных камней разнообразной
инкрустацией, они, будучи помазанниками (χριστοι),
сами не ведая о том, символически своим
головным украшением предызобразили Вечное
Царство Христово. Потому что всяким
драгоценным камнем, будет ли то перл или
смарагд, символически намекается, ведь, сам
Логос. Особенно золотом означается тот же
неизменяемый бессмертный Логос, ибо золото
действию ржавчины не поддается. Оттого
золото же поднесли Ему в качестве символа
вечного Его царства и волхвы. Итак, этот
венок на Христе золотой, т.е. нетленный; и
дан он Христу как Господу; на Нем блеск его
неизменен, тогда как (на нас) венки из цветов
блекнут. Очень хорошо мне
известно изречение Аристиппа из Киревы,
ведшего жизнь пышную и беспутную. Ему
принадлежит такого рода софизм: "У лошади,
если ее опрыснуть духами, через это ни одно,
ведь, из лошадиных ее свойств не будет
ослаблено; равным образом напомаженная
собака не лишится ни одной из своих
собачьих добродетелей: точно так же,
продолжает он, и человек". Но лошадь и
собака не имеют никакого понятия о духах, а
из людей чем разумнее кто, тем достойнее тот
порицания за это обычное лишь между
женщинами употребление духов. Бесчисленны
сорта этих духов. Есть бренфийные духи, есть
мегалловские, есть духи царские, духи
плангоновские, есть египетская псагда,
Симонид не затрудняется о них и ямбами
рассказывать: Себя маслами и духами я
опрыснул, и Бакхаром. И если пришел
продавец, то берут у него и из лилий добытые
благовония, и из ципра цветка духи, масло и
помаду; в славе у них нардовое миро и
розовое, и иные, употребляемые женщинами то
в жидком виде, то в сухом, то в форме капель
для опрыскивания, то в форме порошка для
окуривания. Вседневно изобретается (в этой
сфере) нечто новое в удовлетворение
ненасытимой этой страсти окружать себя
бесконечным разнообразием благоуханий.
Вследствие питания сей страсти к
прекрасному в этой сфере запахов, страсти в
своем развитии, однако же, вовсе не
прекрасной, люди, ей служащие, поражают
обоняние других распространяемым от себя
благоуханием. Женщины же окуривают и
опрыскивают свои одежды, постели, душат в
комнатах; среди этой ароматической
атмосферы даже ночные горшки чуть-чуть не
пропитываются с необходимостью теми же
благовониями. Поэтому, мне кажется, хорошо
те делают, которые - в гневе на разрушающих
такой роскошью и этой страстью к духам
мужественность чувства — приготовителей
этих благовоний и торговцев ими, а также и
подкрашивателей шерсти, из хорошо
упорядоченного общества изгоняют. Это не в
порядке вещей, чтобы по городу, где живут
чистота образа мыслей и поведения, ходила и
испорченность нравов, обнаруживающаяся в
подкрашивании одежд и в употреблений помад
и - духов. Наши мужчины должны благоухать не
помадами и не духами, а добродетелью.
Женщина же должна благоухать Христом, этим
миром истинно царским, а не помад и духов
запах от себя издавать; постоянно она
должна быть умащена ароматическим миром
скромности, находить свою радость в мире
священном, во Святом Духе. Это благоуханное
миро Господь дарует людям, заповеди Его
исполняющим, составляя его из ароматов
небесных. Этим миром Господь и сам помазан,
как возвещает о Нем Давид: Посему помазал
Тебя Боже Бог Твои елеем радости более
соучастников Твоих; Все одежды Твои — как
смирна и алой и касия (Пс. 44, 8-9). Впрочем, мы не
питаем подобно коршунам и навозным жукам -
последние, говорят, если их помазать,
например, розовым маслом, то околевают
— к маслам благовонным отвращения.
Некоторыми из этих благовоний, у мужчин
головы не отуманивающими, женщины могут
пользоваться; только чрезмерное
опрыскивание себя духами есть обычай,
напоминающий более бальзамирование
погребаемых мертвых, чем — жизнь брачную.
Для пчел и насекомых масло вообще материал
неприятный; людям же некоторые его роды
служат на пользу; есть и такие роды
благовонных масел, умащение которыми людей
делает драчливыми; прежних друзей
употребление таких масел доводит до
серьезной драки на кулачки. Но вы, может
быть, не верите, что благовонное масло своим
разнеживающим действием может мужской
характер женоподобным делать? Несомненно.
Как в удовольствиях, через чувство вкуса
получаемых, мы совет подали соблюдать
осторожность, подобно этому мы воспрещаем
удовольствия, посредствуемые и чувствами
зрения и обоняния, дабы через оные,
незаметно для себя самих, как бы через
незапертые какие двери, не открывать
чувственности доступа в душу, чего мы
должны избегать. (Если же теперь кто-либо
захотел бы этому то противопоставить,
что великий первосвященник, Господь
приносил Богу благовонную жертву курения (Исх.
30, 7), то ему мы отвечаем, что под ней
разумеется не действительная жертва и
священное курение, а нужно так ее понимать,
что Господь возлагает это на алтарь дар
любви (тело свое), жертву благоухания
духовного. Довольно, следовательно, и
простого масла: чтобы поверхность кожи
умащать, чтобы мускулам гибкость сообщать,
чтобы некоторые неблаговонные испарения
тела заглушать, в случае если кто для
достижения и таких целей пожелал бы
пользоваться маслом; более же обильное
пользование благовониями есть
возбуждающее чувственные пожелания
увлечение уже легкомыслием. Человека,
неспособного к самообладанию, все манят: и
еда, и постель, и разговор, и зрением
предносимое и слухом, и на челюсти
восходящее, но и ноздрями обоняемое. Как
быков увлекает кольцо и веревка, так
невоздержанного духи, помады и
распространяющие около себя запах венки. Но поскольку
сладострастию, не связанному ни с какой
жизненной потребностью, подлежащей
действительному удовлетворению, вовсе не
отводим мы места в своей жизни, то
расстанемся и с парфюмериями и будем и в
этой сфере держаться лишь необходимого.
Потому что и между ароматами есть некоторые
такие, которые головы не отуманивают,
чувственных пожеланий не пробуждают,
которые нецеломудренными связями не
отзывают” и своим распространением не дают
нам повода заподозрить существование тут
распущенности нравов. Такие из ароматов,
с мерой будучи употребляемы, содействуют
здоровью, восстанавливают питание больного
мозга, желудок укрепляют. Неосновательным
поэтому было бы советовать, чтобы от
употребления благовоний тот совершенно
воздерживался, кто через это желал бы свои
нервы укрепить; не следует вовсе зарекаться
от употребления их, но нужно благовонными
маслами пользоваться лишь как лекарствами
и средствами, способствующими освежению
ослабевших сил, например, против катаров,
против обмороков, против недомогания.
Соответственно этому и комик в одном месте
говорит: "Эссенциями себе он руки мажет;
истинное же здоровье состояло бы в том,
чтобы из мозга истекали струи целебных
благовоний". И натирание ног жирами
согревающих и освежающих масел из-за
происходящей от этого пользы может быть
допускаемо, потому что у людей собою полных
соки через это бывает отвлекаемы от головы
и удаляемы к менее благородным частям тела.
Удовольствие же одно, не сопровождаемое
такой пользой, дает повод подозревать
существование тут распущенности нрава и
является средством к возбуждению
чувственных пожеланий. Великое различие, в
благовониях утопать или ими просто
натираться и мазаться; первое представляет
собой некоторый вид женоподобия, простое же
умащение себя каким-либо благовонным
маслом иногда полезно. Философ Аристипп,
имевший нужду благовонными мазями и
маслами натираться, говорит поэтому: "Лютой
смертью пусть погибнут те презренные люди (кинеды),
которые столь полезное употребление
благовонных масел и мазей опозорили".
Посему и Писание говорит: Почитай врача по
надобности в нем; ибо Господь создал его, и
от Вышнего врачевание (Сир. 37, 1). Потом
продолжает оно: Приготовляющий лекарство
делает из этого смесь (ст. 8), именно потому,
что благовонные масла даны для
употребления их во благо, а не для
возбуждения любострастия. Не с этой целью
посему к благовониям нужно прибегать, а
пользу из них извлекать, ибо и произведение
масел (травами, плодами и проч.) Богом
допущено для смягчения людям трудов их.
Неразумные же жены, свои седые волосы
подкрашивая и голову напомаживая, седеют
еще скорее от употребления этих парфюмерии,
имеющих в себе нечто сушащее. Поэтому и
мажущиеся ими делаются худее. Именно это
свойство парфюмерии влечет за собою
поседение. Обуславливается ли оно при этом
единственно сухостью или недостатком тепла,
(внешнего и воздуха), это все равно; дело в
том, что сухостью необходимая для волос
влажность поглощается (а новой не
вырабатывается) и следствием бывает
поседение их. Возможно ли после этого, чтобы
поседения опасающиеся помады любили,
которые именно и способствуют поседению?
Подобно тому как собак, все выслеживающих
своим чутьем, обоняние наводит на следы и
дичи: так и люди рассудительные и
воздержанные догадываются о распущенности
нрава некоторых по чрезвычайному запаху,
какой распространяют употребляемые ими
помады и духи. Такого же рода, т.е.
разнузданностью отличающийся обычай
представляет собой украшения себя при
шумных попойках и венками из цветов. Как
обычай, ведущий к дурным последствиям, он
должен быть оставлен нами "Не возлагай
мне венка на голову. На дворе время весеннее.
Прекрасно гулять по опрыснутым росой лугам,
усеянным тысячами нежных, разнообразных,
только что распустившихся цветов",
вдыхая в себя подобно пчелам их
неиспорченное (посторонними примесями), без
участия человеческого искусства, самым
существом их издаваемое благоухание. Но
смешно в смешном венке, "сплетенном из
настоящих луговых цветов", то туда, то
сюда ходить по дому. Человеку
здравомыслящему, соблюдающему в поведении
скромность и приличие, это не к лицу.
Неужели это в порядке вещей при увеселениях
покрывать себе распущенные волосы розами,
фиалками и лилиями и тысячами других цветов
и свежей зеленью, лишая украшения луг, все
это взрастивший? Кроме того, наложенный на
волосы венок своей прохладой и влажностью
голову ко вреду для нее охлаждает. Поэтому
врачи, как скоро замечают, что мозг слишком
охладел (причинился насморк), советуют
грудь и переносицу благовонным маслом
мазать, дабы согревающие эти благоухания,
постепенно в мозг проникая, могли
произвести в нем спасительную теплоту.
Странно после этого и не безопасно голову
венками охлаждать. Кроме того, увенчивающие
себя цветами и красотой их царства не имеют
возможности наслаждаться. Надев венок выше
глаз, они не видят его прелестного вида. Но и
приятным запахом от цветов они не
наслаждаются, их помещая выше органа этого
чувства. Аромат по самой своей природе
вверх устремляется и над головой
рассеевается; чувство обоняния вследствие
этого бывает лишено наслаждения, нос запаха
цветов не ощущает и благоухание их
пропадает. Как телесная красота восхищает
нас тогда только, когда мы на нее лишь
смотрим, подобно этому и цветок.
Очаровываемые созерцанием прекрасного
должны мы прославлять Творца; дальнейшее же
наслаждение этим прекрасным - через
приближение к нему, прикосновение и
употребление его - уже вредно и, быстро
минуя, за себя отмщает раскаянием.
Кратковременность же наслаждения и
красотой цветка, и красотой человеческой
через соприкосновение обнаруживается
тотчас же. Оба от прикосновения к ним
блекнут — и цветок, и красота: один -вследствие
производимого им охлаждения, другая —
вследствие получаемого отсюда возбуждения
и воспламенения. Коротко: наслаждение этими
вещами, выходящее за пределы созерцания,
есть уже бесчинство, а не просто,
удовольствие. Наслаждаться же нам так
следует, как поведено было наслаждаться в
раю: пожеланий и страстей в душу не допуская.
Следует, чтобы мы при наслаждениях
оставалися (до точности) послушными Писанию. Венком для жены
должен состоять муж, а венком для мужа
должен быть брак; цветы брака суть дети от
обоих; этих с лугов плоти пожинает
Божественный Земледелатель. Венец
стариков - сыновья сыновей, и слава детей -
родители их, говорит Писание (Притч. 17, 6).
Для нас же венком является Отец
вселенной, а венцом всей церкви является
Христос. Но как корни и травы, так и цветы
имеют свои особенные свойства, частью
полезные, частью вредные. Например, плющ
охлаждает, орех развивает запах, который
одуряющим образом действует на голову, как
показывает то самое происхождение этого
слова; нарцисс есть цветок также с тяжелым
притупляющим чувствительность запахом; об
этом говорит опять-таки самое его имя;
он "парализует" нервы. Запах роз и
фиалок, если им освежать себя умеренно,
утишает и успокаивает головные боли.
Впрочем, для нас это необходимо, потому что
мы не выпиваем до охмеления и вообще
не позволяем себе пить вина много. Цветы
крокус и ципрус наводят спокойный и
целебный, простирающийся до забвения всех
печалей сон. Многие цветы своим запахом
сообщают по природе холодному мозгу
теплоту, растворяя головные соки. Роза так
называется оттого, что выделяет из себя
весь поток своего аромата, почему и блекнет
она скорее. У древних
эллинов мы не встречаем употребления
венков; ни женихи (Пенелопы, Од. XX, XXII), ни
феаки, ведшие жизнь изнеженную, не носили их.
При состязаниях же вначале давали атлетам
подарки; потом вошло в моду битье в ладоши; в
третью эпоху - забрасывание листьями; и уже
только в четвертую эпоху, когда Эллада
после Персидских войн сладострастнее стала,
вошел в употребление венок. Питомцам Логоса
употребление венков следовательно не
дозволено. Они того мнения, что разум,
седалище которого в мозгу, не следует
какими-то венками сковывать; и иго потому,
что венок служит символом шумной попойки, а
кроме того он идолам посвящен. Так нарцисс
называется у Софокла "древним венком
великих богов"; он разумеет под нами
богов подземных. Сафо возлагает на муз
венок из роз; "Ты же не носишь ведь венка
из роз пиерийских". Лилия, говорят, была
любимым цветком Геры, мирта — Артемиды. Но
если цветы, они даже в особенности, созданы
для людей, а люди безрассудные потом, вместо
того, чтобы ими пользоваться благодарно в
пределах истинного их назначения стали ими
злоупотреблять для непохвального
воздаяния через них почестей демонам, то
ложится на вашу совесть обязанность от
употребления их воздержаться (1 Кор. 10,
28). - Далее, венок есть символ ненарушимого
покоя; потому и воздают через возложение
венков почести мертвым; тот же смысл имеет
возложение венков и на идолов, через что
увенчиватели самым делом свидетельствуют о
принадлежности идолов к царству мертвых.
Служители Вакха не иначе справляют свои
оргии как в венках; возложив на себя их, до
крайности они воспламеняются. Поэтому нам
отнюдь не следует через употребление
венков поддерживать общение с демонами (1
Кор. 10, 20), ни живой образ Божий увенчивать,
как если бы это был мертвый какой идол. Для
того, кто живет хорошо, готов прекрасный
венок из амарантов (цветов неблекнущих). Но
этот цветок растет не на земле; он —
растение исключительно небесное. —
Кроме того, с нашей стороны было бы и
несправедливо себя увенчивать цветами,
когда мы знаем:, что на Господа возложен был
венок из терном (Мф. 27, 29; Иоан. 19, 2): это было
бы некоторого рода издевательством над
высокосвященными страданиями Господа.
Терновый венок Господа пророчески на нас,
ведь, указывал, которые некогда были
неплодны, а ныне через Церковь, которой Он
является главой, около Него завиты. Но тот
же терновый венок Господа является образом
и веры; им обозначается жизнь, нам
свойственная органически, подобно тому как
органическая же жизнь свойственна и
субстанции дерева; а что жизнь эта
предызображена древесным венком, этим
означена радостность этой жизни; опасности,
ей грозящие предызображены тернами: не без
крови ведь можно и к Логосу приступать.
Как скоро цветы сплетены в венок, они
блекнут: подобным образом и сплетение
глупости тотчас же разложимо и цвет ее
сохнет, ибо сохнет слава не верящих в
Господа. Через возложение венка на
поднятого на крест Иисуса распинатели
засвидетельствовали собственную свою
глупость. Жестокосердные, они и не
предчувствовали, что это было
многозначительном пророчеством, которое
ими однако же называемо было позором
Господа. Народ сей не
познал Господа
(Ис. 1, 3), народ заблуждающийся; он не обрезан
разумом; тьма его не освещена; он не знает
Бога; он отвергся Господа; он отрекся от
призвания Истинного Израиля; он гнал Бога;
он рассчитывал Лотоса до позора довести и
подобно царю увенчал Того, Кого он распял
как преступника; посему в Том, в Кого они,
когда Он жил в человеческом образе, не
верили, узнает они человеколюбивого и
праведного Бога; именно о Том, Кому они
запрещали исповедовать себя Богом, именно о
Нем, когда Он был поднят от земли, через
завитую около чела Его, в качестве диадемы
праведности, вечнозеленую терновую ветвь,
засвидетельствовали они, что имя Его
возвышено над всем (Фил. II, 9). Эта терновая
диадема есть враг тех, которые засаду
строили, и сдерживает их нападения, а для
тех, которые к церкви принадлежат, служит
она дружественной защитой и окружает их
собою как бы неким забором. Для тех, которые
верят в Преображенного, Его терновый венок
есть из цветов венок; неверующих же в Него
он ранит и остерегает. Он есть символ
спасительного дела Господня, потому что на
свою главу, на эту важнейшую часть тела.
Господь принял все грехи наши, мучительные
боли нам причиняющие своими иглами. Ибо по
освобождении нас через свои страдания от
соблазнов и грехов и всех этих тернов и,
после победы над дьяволом возглашая в
триумфе, возымел Он право воззвать: Смерть,
где твое жало (1 Кор. 15, 53)? Мы собираем с
тернов гроздья и с волчцев смоквы; а они, к
которым Он руки простер (Рим. X, 21-), народ
неверующий и плода не приносящий, тернами
этими себя искололи до крови. Я мог бы тебе
сообщить и другое таинственное
истолкование (тернового этого венка). Когда
всемогущий Господь вселенной предпринял
через посредство Логоса издание закона и
восхотел явить перед Моисеем свое
могущество, является ему Божественное
видение в форме света в горящем терновом
кусте; терновый куст есть растение колючее;
но и когда законодательство к концу
приходило и Христос с земли отходил,
таинственным образом Он опять увенчивается
тернами. Возвращаясь отсюда туда, откуда и
пришел, окончил Он свое дело первоначальной
формой своего древнего снисхождения.
Первый раз Логос восхотел явиться в
терновом кусте; но и быть взятым от земли
восхотел Он в том же терновом венке, чем
показал, что все это — дела одного и того же
Божественного всемогущества, что Он есть
единый Сын единого Отца, начало и конец
мирового времени. Но от морали я
уклонился здесь в догматику; возвращаюсь
снова к нашему предмету. Итак, мы показали
что в качестве некоторого рода лекарства, в
качестве Средства, способствующего
здоровью, иногда же и для удовольствия, но
удовольствия умеренного, радостное
наслаждение цветами, будет ли то в форме
полезных мазей и масел или в форме курений,
не может быть воспрещаема. Но если
некоторые спрашивают: "Какая же польза от
цветов если из них не делать никакого
употребления (венков)", то пусть они знают,
что из них приготовляются масла и притом,
очень полезные, например, лилейное масло из
двух родов лилии: оно согревает,
способствует очищению вяжет, увлажняет,
умащает, очень летуче, возбуждает желчь,
смягчает; нарциссовое масло отличается
подобными же благотворными свойствами;
мировое масло унимает и концентрирует газы
в теле; розовое масло охлаждает; коротко: и в
этой области все во благо нам создано. Выслушайте
Меня, благочестивые дети, говорится, и
растите как роза, растущая на поле при
потоке; издавайте благоухание, как ливан;
благославляйте Господа во всех делах (Сир.
39 16-17,19). И мы могли бы еще долго говорить об
этом предмете, как цветы и благовония в
качестве предмета потребности не
составляют чрезмерной роскоши. Но пусть так,
пусть в этой области нам нечто дозволено;
все же довольно с нас и простого
наслаждения цветочным запахом;
употребление же венков во всяком случае
должно быть нами оставлено. Отец Небесный
разнообразно печется о людях и только к
человеку, единственному из своих творений
обращаясь, говорит Он: все это
благочестивым служит в пользу: вода, огонь,
железо, соль, пшеничная мука, мед, молоко,
виноградный сок, масло и одежда: (Сир. 39,
32-33). 9.
О сне. Переходя затем к
речи о том, как следует нам Заповеди,
рекомендующие наблюдение во всем мудрой
умеренности, и ко сну прилагать, должны мы
касательно ”того следующее заметить. После
ужина следует благодарить Бога за
дарованные нам в течение дня удовольствия и
за все вообще препровождение дня; затем и во
сне не должны мы расставаться с Логосом (разумом).
Роскошное постельное белье, золотом
тканные на подушки покрывала, расшитые
золотом и другого рода пестрой вышивкой
одеяла с шерстью на одной стороне
подрезанной, пурпурные халаты и дорогие (из
пушных мелких зверьков) спальные накидки,
пурпурные чехлы и занавеси поэта, (мягкие)
шерстяные (сверху курчавые) епанчи, постели
более мягкие и приятные, чем сам сон, все это
нами должно быть оставлено. Не говоря уже о
том, что такая роскошь навлекает на
преданного ей порицание в постыдной
изнеженности,, сон на шерстистых пуховиках
и вреден. Тело в мягких этих постелях как бы
в какой пропасти утопает и бывает как будто
похороняемо. Совсем нельзя бывает с одного
бока на другой и повернуться, если мягкие
пуховики эти, как будто стены какие,
возвышаются с обеих сторон тела. Сильная
теплота этих пуховиков и пище не позволяет,
перевариваться; под ее влиянием эта, так
сказать, сгорает, и это на питании организма
отзывается вредно. Сон же на постелях
ровных, представляющих из себя и для
спящего человека, так сказать, естественное
поприще для упражнения своих сил (гимназию
сна), содействует пищеварению. Ибо те, кто
имеют возможность на таких постелях - этом
даже и во время сна естественном месте для
развития тела - свободно лежать, этим самым
облегчают себе пищеварение, бывают
здоровее, сильнее, сохраняют большую
гибкость и ловкость своих членов и,
следовательно, оказываются лучше
приготовленными к трудам последующего дня.
Далее, и спальные ложа с серебряными
ножками служат доказательством лишь
Великой надменности; неприлично святым
спать и на кроватях, выложенных слоновой
костью, получаемой из трупа. Этого рода
искусство представляет собой нечто суетное
и к спальным ложам применяется
бессмысленно , потому что со сном ничего
общего оно не имеет. Не следует поэтому ни
особенной любви питать к таким вещам, ни
хлопотливо добиваться обладания ими; тому,
у кого они есть, пользование ими,
конечно, не воспрещается, но задор на них
несомненно должен быть обуздан; счастье
заключается не в таких вещах. Но представляет
собой равным образом циничное бахвальство
и на звериных шкурах спать прямо на земле,
как делал это Диомед. Под коим шкура,
была распростерта полевого вола.(Ил. XVII, 155). Делать это
следует лишь тогда, когда к тому вынуждают
обстоятельства и крайняя необходимость.
Одиссей под свое брачное ложе,
покривившееся на одну сторону, камень
подкладывал: столь деятельны была люди и
столь проста была первоначально домашняя
утварь; и это не только у людей частных и
обыкновенных, но и у людей
высокопоставленных, например, у вождей и
царей греческой древности. Но к чему нам из
нее за примерами обращаться? Патриарх Иаков
слал на голой земле и под головой вместо
подушки имел камень; и это не помешало ему
именно в таком положении. быть удостоенным
сверхъестественного видения. И поэтому у
нас, располагающих свою жизнь согласно с
учением Логоса (разума), спальное ложе
должно быть скромным и простым, но
приличным; оно должно согласоваться с
непритязательностью наших нравов; на нем во
время лета наше тело должно быть защищено
от жары, а зимой — от холода. Кровати наши не
должны иметь никаких украшений, и ножки их
должны быть простые и гладкие; искусные
резные и токарные на них работы часто
служат путями и убежищами для гадких
насекомых; эти ползают в углублениях
украшений, не выпадая оттуда, и рука
человеческая не вдруг может отыскать
убежища их и самих их уничтожить там.
Особенно же не согласуется мягкая постель с
благородной мужественностью человека. Не
расслабляющим образом сон должен
действовать на тело, а служить лишь отдыхом
для жизненных сил; следует, поэтому, ему
отдаваться не из пристрастия к беззаботной
лености, а для успокоения от работ — для
того, чтобы сном приготовить себя к новому
движению и трудам. Так, следовательно,
должно слать, чтобы и проснуться было легко.
Да будут чресла ваши препоясаны, говорится,
и светильники горящи; и вы будьте подобны
людям, ожидающие возвращения господина
своего с брака, дабы, когда придет и
постучит, тотчас отворить ему. Блаженны
рабы те, которых господин, пришед, найдет
бодрствующими (Лк. 12, 35-37). Спящий человек
ни к чему не способен; он молчалив как
смерть. Поэтому часто должны мы и ночью с
постели подниматься и прославлять Бога.
Блаженны бодрствующие во имя Божие: они
уподобляются тем из ангелов, которых мы
называем Стражами 2. Спящий человек,
следовательно, никому не приносит пользы и
не более имеет цены, чем и неживой. Но
христианин, в себе свет носящий, бодрствует
даже и во мраке ночи, когда все спят; и тьма
не объяла его (Иоан. 1, 5), а отсюда и сон
именно потому, что тьма не простирает на
него своей власти; просвещаемый Богом, он
бодрствует; только Он один живет истинной
жизнью. Ибо в Нем была жизнь (Иоан. 1, 4). Блаженны
те, говорит премудрый, которые хранят
пути мои (Притч. 8, 32). Блажен человек,
который слушает меня, бодрствуя каждый день
у ворот моих и стоя на страже у дверей моих
(Притч. 8, 34). Не будем спать как и прочие, но
будем бодрствовать, говорит Писание, и
трезвиться. Ибо спящие спят ночью, и
упивающиеся упиваются ночью (т.е. во тьме
неведения). Мы же, будучи сынами дня, да
трезвимся (1 Фес. 5, 6-8). Итак мы — не
сыны ночи, ни тьмы (1 Фес. 5, 5). Кто заботится
о жизни истинной и мыслью трезвенной, тот
бодрствует по возможности дольше и
предается сну лишь в той мере, в какой это
необходимо для телесного здоровья; но для
такого сна времени требуется немного, если
правильно приучить себя к нему. Привычкой
же бодрствование облегчается, и оно
развивается из постоянной преданности
труду. Не следует отягощать себя пищей до
пресыщения; не должно обременять себя "пищей,
отходя ко сну, чтобы пища не затрудняла нас
подобно тяжести, навешенной на пловца и
стесняющей его плавание по волнам; но
следует ложиться спать с желудком легким,
чтобы себе по возможности менее повредить;
трезвость поднимает нас ото сна как бы из
глубокой какой пропасти, выносит на
поверхность бодрствования, поднимая нас в
час, назначенный для пробуждения. Сон, лишая
нас возможности пользоваться чувствами и
погружая в глубины самозабвения, есть брат
смерти; опуская на паза наши веки, он не
дозволяет проникать в них свету; но, состоя
сынами истинного света, мы не должны
добровольно его от себя отстранять, через
то себя лишая приятности освещаться его
лучами; ми должны внутренне к тему
обращаться, очи поврежденного нашего
духовного человека для его влияния
открывая, само солнце правды и истины
созерцая, воспринимая в себе светлость
лучей его, с ясным сознанием снимая с той
истины покрывало мечтательных сонных
образов. Тяжесть, следующая за разгулом,
зевота, отрыжка, если кто вина напился,
тяжелое дыхание, если пищей кто обременил
себя, храпение в постельные покровы,
ворчание переполненного живота - все это
отуманивает собой светлый душевный глаз и
наполняет воображение тысячью пустых
фантомов, его мучающих. Причиной того
является чрезмерное отягощение себя пищей,
чем рассудок приводится в состояние
бесчувственное в бессознательное.
Долговременый сон ни на теле не отзывается
пользой, ни на душе; и вообще несогласим с
поведением, проникнутым образом мыслей и
расположении святым, хотя природе телесной
он и не противоречит. Праведный Лот - я
перехожу к истолкованию дела
домостроительства - не был бы доведен до
незаконных объятий, если бы он не был своими
дочерьми напоен допьяна и если бы,
осиленный вином, не впал в долгий и глубокий
сон. Если же причины чрезвычайного сна мы
отстраним, то меньше будем и спать; для
домочадцев Логоса, постоянно бодрствующих,
неприлично целую ночь спать, должно и ночью
вставать, особенно если дни становятся
короче: один - чтобы учиться; другой - чтобы
ремеслом заниматься; жены, чтобы за шитье
садиться; все мы должны, так сказать, борьбу
вести со сном; путем привычки постепенно
можно до того дойти, что прибавится к нашей
жизни еще больше половины через отнятие у
сна времени, которое может быть проводимо в
состоянии бодрственном. Сон является, ведь,
как бы откупщиком сбора податей; он делит
нашу жизнь на две половины, одну - отдавая
нам, а другую — оставляя себе. Далеки мы,
следовательно, должны быть и от того, чтобы
и днем себе позволять спать, если уже и
большую часть ночи мы проводим в состоянии
бодрственном. Дремота, клевание носом,
потягивание, зевота суть состояния
душевного расслабления. Сон не составляет
для души какой-нибудь необходимой
потребности; она есть реrpetum mobile; в нем
нуждается лишь тело, которое, предаваясь
покою, впадает в бездеятельность; душа же за
это время, переставая действовать на тело,
уходит в саму себя. Отсюда возникают вещие
сны, если их правильно обсудить,—
прекрасные сочетания мыслей, потому что во
сне свойственна душе трезвенность; она за
это время не бывает порабощена телесными
желаниями и сама с собой лучше совещается.
Перерыв же деятельности для души равен
гибели, прекращению существования. Через
созерцание же Бога и постоянное общение с
Ним, причем, и тело поддерживается в
состоянии бодрственном, душа человеческая
приближается к возвышенному состоянию
ангелов и за прилежное свое бодрствование
награждается вечным блаженством.
|
Помощь сайту -
Z725213213574
|
