|
Большинство американцев верят в свою личную идентичность. Они верят в
объективный мир и в то, что истина — это не просто социальная конструкция.
Постмодернистическая идеология далека от образа жизни и мыслей большинства
людей. Хотя она может оказывать известное воздействие на интеллигентские круги,
она мало что может сказать обыкновенным американцам, озабоченным содержанием
семей и оплатой счетов.
Безусловно, американские традиции здравого смысла должны иметь иммунитет против
крайностей постмодернистической идеологии. Индивидуальность и демократия имеют
глубокие корни в американской культуре, которые не так-то просто уничтожить.
Кроме того, многие американцы — не только модернисты, но и домодернисты. Влияние
христианской веры должно смягчить релятивизм и нигилизм, навязываемые наиболее
радикальными постмодернистами.
Но как бы то ни было, с постмодернистическим мировоззрением и
постмодернистической культурой мы сталкиваемся повсеместно. Обычным американцам
этого не избежать. Постмодернизм формирует наш стиль жизни: то, как мы
зарабатываем на пропитание, как обучаем детей, как решаем личные проблемы и
проблемы общества.
Постмодернистическая ментальность
Лейт Андерсон обратил внимание на то, что новое поколение американцев мыслит не
систематически, поэтому часто люди придерживаются взглядов, противоречащих друг
другу. Андерсон, пастор мегацеркви, в качестве примера упоминает молодого
человека, утверждающего, что он исповедует реформатскую теологию, непогрешимость
Писания и реинкарнацию. Он не осознает, что христианство несовместимо с
реинкарнацией, которая опирается на совершенно иное мировоззрение. Но даже если
ему указать на это, он не проявит ни малейшего желания пересмотреть свои
взгляды. Будучи неспособным мыслить систематически, он не видит, как могут
сталкиваться разные точки зрения. Ему «нравится» Библия и «нравится» идея о
новом воплощении в другой жизни.
О влиянии этого типа мышления на религию подробнее мы будем говорить в следующей
главе, однако противоречивость взглядов стала характерной чертой современного
мышления. Некоторые политики заявляют о своем консерватизме в политических
вопросах и либеральности — в других. Фанатики здоровых, малокалорийных,
экологически чистых продуктов часто убивают себя наркотиками. Многие из
признающих аборты нравственной ошибкой, вместе с тем поддерживают «философию
выбора». Многие люди не способны осознать свои позиции и не утруждают себя тем,
чтобы быть последовательными.
При отсутствии абсолютных канонов объективной истины рациональное заменяется
эстетическим. Мы верим в то, что нам нравится. Те, кто не привык думать,
считаясь с абсолютной, объективной истиной, тем не менее, имеют свои взгляды и
твердые убеждения. Фактически убеждения этих людей гораздо труднее менять,
поскольку они не признают никаких внешних критериев, по которым можно было бы
оценить и выявить их ошибочность. Поскольку их убеждения являются функцией воли,
они упрямо цепляются за них. Поскольку в основе их убеждений, как правило, лежат
особенности характера и собственный выбор, то любая критика воспринимается ими
как личное оскорбление. Так как «каждый имеет право на свое мнение», они не
станут возражать, если вы с ними не согласитесь, однако если вы попытаетесь
скорректировать их взгляды, они начнут защищаться и будут крайне раздражены.
Вовлеките практически любого в обсуждение каких-либо спорных вопросов, и тут же
даст о себе знать проблема постмодернизма. Для современного мышления, будь то
беседы в академических кулуарах или в местном кафе, абсолютных понятий не
существует. Для людей не существует одних и тех же авторитетов, методов или
критериев. Если каждый живет в своем замкнутом мире и говорит на непонятном
другому языке, убеждение становится невозможным. «Это может быть истиной для
тебя, а для меня — нет».
Постмодернистический бизнес
Даже бизнес пересматривается в соответствии с категориями постмодернизма.
Компании отвергают иерархические структуры, которым присущи четко выделенные
авторитеты и рациональное централизованное планирование. Единство, объективная
организация и четкое распределение власти — это ценности модернизма. Теперь
компании проходят децентрализацию, позволяя рабочим принимать решения в составе
групп качественного контроля. Такие постмодернистические ценности как
многообразие, отрицание авторитетов и деление на группы, занимают, думается,
последний бастион модернизма — мир бизнеса.
Я не берусь критиковать приемы постмодернистического бизнеса. Новые методы
организации бизнеса могут оказаться вполне эффективной и, возможно, необходимой
адаптацией к постмодернистической культуре. Модернизм потерпел неудачу во всех
областях, и нам не следует ожидать, что парадигмам современного бизнеса повезет
больше. Главное, что я хочу здесь показать, — постмодернизм проникает повсюду, и
никто не может избежать его влияния.
Фабрика символизирует модернистическую экономику. С индустриальной революции
началась эпоха модерна. Научное знание нашло практическое выражение в
производственной технологии. В то время как фабрики потоком выпускали ткани,
сталь, инструменты и автомобили, уровень жизни стремительно рос. Конечно, у
индустриальной революции была своя цена и существовали свои противоречия. Однако
капиталисты и марксисты, предприниматели и профсоюзы приковывали свое внимание
именно к предприятию и производству продукта.
Компьютер символизирует постмодернистическую экономику. Сегодня с помощью
компьютеров осуществляется большая часть фабричных процессов. Человек лишь сидит
за экраном монитора и обрабатывает информацию. Рабочим уже не приходится
бездумно выполнять одни и те же действия, работая на конвейере; теперь у них
есть доступ к мегабайтам информации, которая прежде была в распоряжении лишь у
руководства. Все это делает возможным децентрализованное принятие решений. Новая
технология позволяет также производить продукцию по индивидуальному заказу,
удовлетворяя специфические потребности клиентов. Модернистические фабрики были
нацелены на массовое производство. Постмодернистические фабрики работают на
нужды особых групп.
Само производство уступает место «индустрии услуг». Производство осязаемых
предметов либо полностью автоматизировано, либо передано государствам с дешевой
рабочей силой (элемент «глобализации» экономики, еще одна особенность
постмодернизма). Многие компании сегодня производят нечто неосязаемое. «Товары и
услуги», конечно, всегда были присущи экономике, но сегодня именно услуги берут
верх. Множество новых компаний, ориентированных на услуги, существуют только для
того, чтобы помочь другим компаниям разобраться с новой технологией. Многие
эксперты агентства вошли в число 500 самых доходных компаний США, на производя
ничего, кроме информации.
Кстати говоря, есть разница между «знанием» и «(Информацией». Знание прочно и
постоянно. Информация кратко-временна и изменчива. Домодернистическая и
модернистическая эпохи высоко ценили знания, эпоха постмодерна одержима
«данными».
Модернистическая экономика рассматривала людей как производителей,
постмодернистическая видит в них потребителей. Американская экономика сегодня
«движима рынком». Это значит не только то, что в распоряжении компании должна
быть самая свежая информация о клиентах, но и то, что компания должна активно
рекламировать свой товар. «Маркетинговые исследования» отводят организаторам
опросов общественного мнения и социологам (две постмодернистические профессии)
значительное место в промышленности. Рекламодатели имеют в своем распоряжении
обширные информационные системы, с помощью которых они осуществляют свои задачи:
телевидение открывает путь к массовому зрителю, а новая информационная
технология — кабельное телевидение, факсы и волокно-оптическая технология —
имеет доступ к «целевой» аудитории, предлагая товары особым группам потребителей
(в соответствии с делением постмодернистического общества).
Следуя постмодернистическому лозунгу «вся жизнь — это текст», рекламодатели
превратили мир в гигантскую «доску объявлений», рекламируя все подряд — от
спортивных мероприятий до магазинных тележек. Сами товарные знаки компании стали
предметом моды, и теперь люди носят шапочки и футболки с рекламой какого-нибудь
товара, превращаясь таким образом в бесплатного рекламного агента. Большая роль
рекламы в современной экономике только укрепляет постмодернистическую
одержимость риторикой, стилем и имиджем.
Новый класс
У нас по-прежнему существуют рабочий класс и средний класс, ориентированные на
производство материальных благ. Вместе с тем в условиях нового экономического
климата возник новый социальный класс, ориентированный на производство менее
осязаемого товара — такого как информация, консультации, терапия. Новый класс
включает педагогов (от учителей общеобразовательной школы до профессоров
университетов), «коммуникаторов» (журналистов, актеров, телевизионных
продюсеров, рекламодателей), плановиков (консультантов по менеджменту,
организаторов опроса общественного мнения, специалистов по маркетингу) и тех,
кто работает в так называемых «вспомогательных профессиях» (психологов,
социальных работников, чиновников и — что примечательно — духовенство). Важная
роль информации в современной экономике означает, что новый класс имеет высокий
социальный статус и широкую сферу влияния.
В политическом отношении бизнесмены и средний класс, как правило, склонны к
консерватизму, тогда как рабочие и бедняки поддерживают либеральных кандидатов.
Новый класс, несмотря на свое благополучие и положение, стремится быть
либеральным как в политическом, так и в социальном плане. Есть, конечно,
исключения, но в общем новый класс высоко ценит перемены ради перемен,
социальную инженерию и нравственную вседозволенность.
Такие взгляды и такое отношение стали «признаками класса», неким удостоверением,
определяющим принадлежность или непринадлежность к этой новой элите. Социолог
Питер Бергер отмечает:
«Символы классовой культуры чрезвычайно важны. Они позволяют людям "почуять",
кто свой, а кто чужой; они обеспечивают легко применимый критерий
"благоразумия". Так, молодому преподавателю, подающему заявление о приеме на
работу в элитный университет, дается совет скрыть свои «неблагоразумные»
взгляды, такие как политическая лояльность по отношению к правому крылу
республиканцев (а, возможно даже к левому), несогласие с абортами и с другими
пунктами феминистического движения, приверженность общественным ценностям».
Если молодому преподавателю удастся получить работу, скрыв свои консервативные
убеждения, то позже на него будет оказано огромное социальное давление, чтобы он
отказался от них. Эти убеждения могут резко поменяться после идеологической
обработки в университетских кулуарах. Замечено, что консервативные политики
становятся все более и более либеральными, вращаясь в социальных кругах
Вашингтона, анклаве нового класса. В постмодернистической обстановке
политические и нравственные убеждения свидетельствуют не о твердой вере, а о
солидарности с группой.
Хансфрид Кельнер описывает увлечение нового класса «конструированием стиля
жизни». Само понятие «стиля жизни», мысль о том, что жизнь может выражаться в
самых разнообразных «стилях», — чистый Постмодернизм. Кельнер отмечает, что эти
новые профессии претендуют на компетентность в тех областях, в которых раньше
«экспертов» не требовалось вовсе. При этом они пытаются применить
технократическое мировоззрение к областям, лежащим за пределами рационального.
«Как можно достичь душевного здоровья, — спрашивает Кельнер, — и кто может
определить, что оно достигнуто"? Как можно сделать "правильный выбор" в
отношении работы? Как можно добиться большей "социальной справедливости" или
более высокого "качества жизни"?» Однако именно эти размытые и зыбкие категории
составляют основу деятельности нового класса.
Далее Кельнер отмечает, что традиционные профессиональные сферы — медицина,
право, инженерия — предполагают наличие основательных специальных познаний и
умение применять жесткие законы логики. Врач, диагностирующий и лечащий болезнь,
или инженер, проектирующий мосты, «обязаны опираться на рациональное понимание
мира и применять рациональные способы решения задач». То есть они в качестве
предпосылки принимают объективный порядок бытия. Разные доктора, опирающиеся на
объективную науку и стандартную методологию, исследуя одного и того же пациента,
вероятнее всего, поставят один диагноз и назначат один курс лечения. Они —
воплощение Модернизма.
Новые профессии, в свою очередь, не имеют общепризнанной совокупности знаний или
общепринятых методов, хотя и прибегают к научному жаргону и научной статистике.
«Большая часть представителей новых профессий освоили общественные и
гуманитарные науки, которые, в отличие от естественных наук, не имеют единой и
прочной совокупности знаний. Соперничающие и противоречивые теории, методы и
подходы существуют бок о бок». Например, если вам необходима помощь психиатра,
вас может лечить фрейдист, последователь Юнга, гуманист или бихевиорист. Лечение
может включать ваш рассказ о детстве, запись снов, исследование ощущений или
тренировку поведения. Философские системы, на которых основаны эти подходы,
несовместимы — не могут быть
одновременно правы Фрейд и бихевиористы — и эти методы не поддаются проверке.
Кельнер показывает, как новый класс и класс предпринимателей объединились, чтобы
создать так называемый «новый капитализм». Некогда скучные и консервативные
руководители фирм, озабоченные производством и крупными финансовыми операциями,
сегодня читают популярные брошюры по психологии, совершенствуют свой «стиль
управления», нанимают дорогих консультантов, чтобы те проводили семинары о
хорошем самочувствии работников, и перекраивают свои компании в соответствии с
последними социологическими исследованиями и постмодернистическими
«парадигмами».
Средства массовой информации, находящиеся в руках «коммуникаторов»,
рассматривают ценности нового класса как нечто само собой разумеющееся.
Поскольку педагоги преподают как в школах, так и в университетах, то практически
каждый учащийся и студент подчиняется их принципам. Ценности социологов и их
лозунги вышли за пределы нового класса, охватив все общество. Терапевт,
консультирующий гомосексуалиста, никогда не назовет его «стиль жизни»
нравственно неприемлемым. Напротив, он постарается внушить ему хорошие чувства в
отношении себя, убедит принять свой «выбор стиля жизни» и поможет ему войти в
соответствующую группу. В наши дни такой подход (всетерпимости и антиосуждения)
действует во всей культуре.
Судьба науки
Даже традиционные модернистические профессии меняются, чтобы соответствовать
постмодернистическим парадигмам. Естественные науки остаются фундаментом
Модернизма. В современном научном мире, однако, новая физика с ее непонятными
субатомными частицами и невообразимыми черными дырами осложняет старые
материалистические допущения об упорядоченных, механистических законах природы.
Математика, это воплощение рационализма, сегодня занимается «теорией хаоса»,
изучением случайностей и беспорядка. Историк науки Томас Кун наводит на мысль,
что наука — это не столько непрестанное движение к более великой истине, сколько
последовательность парадигм, придуманных человеком искусственных моделей
систематизации данных, которые должны постоянно пересматриваться по мере
появления свежих данных.
Эта новая наука, вопреки предположениям некоторых, никоим образом не опровергает
существование порядка во вселенной. Обнаружение математического порядка даже в
хаосе говорит как раз об обратном. Тайны новой физики раскрываются с помощью
строго научных методов. Христианам не стоит бояться новых наук; напротив, мы
должны быть благодарны им за то, что они разрушили механистическую, застылую
модель Вселенной, предложенную просвещенческим материализмом, и возродили
чувство трепета перед непостижимой тайной Божия творения. Понимание Куном
научных парадигм чрезвычайно полезно для креационистов, которые могут показать,
что теория эволюции является не научной истиной, а концептуальной, обусловленной
культурой моделью, не способной объяснить все факты и претендовать на вечность.
Воздействие новых наук на культуру в целом означает существенное отклонение от
модернистической идеи о том, что наука может предложить исчерпывающие объяснения
и точные решения. Антирационализм и забота об окружающей среде, свойственные
современной культуре, способствовали широкому распространению недоверия к науке:
хорошо ли, плохо ли, наука уже не обеспечивает абсолютную истину.
Когда меняется наука, меняется и ее практическое применение. Взять, к примеру,
медицину. Современная медицина включает в себя индивидуальные встречи
высококвалифицированных специалистов с пациентом, симптомы которого изучаются с
помощью научных методов и которого лечат с помощью новых медицинских технологий.
Несмотря на то, что модернистическая медицина радикально повлияла на качество и
продолжительность нашей жизни, сегодня модно в постмодернистическом духе
подвергать сомнению «авторитет» врача. Пациенты становятся «потребителями»,
которым необходим выбор разнообразных терапий. Они подозрительно относятся к
технологии, несмотря на то, что она спасла несчетное количество жизней. Люди
питают отвращение к лекарствам и системам жизнеобеспечения. Хотя даже простейшие
хирургические операции не обходятся без таких систем, и хотя огромное количество
людей за свою жизнь и свое здоровье должны быть благодарны технологии, многие
заявляют, что скорее умрут, чем «доверятся какой-то машине».
Ненавидя науку, сегодняшние пациенты полагаются на «альтернативную медицину», на
естественные продукты и фитотерапию, акупунктуру Дао и индуистскую медитацию,
несмотря на то, что все это скорее связано с домодернистическим язычеством, чем
с модернистической наукой. Медицина и психология сливаются в так называемые «холистические»
терапии; некоторые из них учат, что плоть влияет на разум, и для решения
духовных проблем используют лекарства и специальные упражнения. Другие считают,
что разум влияет на плоть, и назначают медитацию, клинический мониторинг
(непрерывное слежение за состоянием пациента с помощью электронных средств —
прим. ред.) и релаксационные методы.
Тем временем медицинская индустрия, как и другие сферы бизнеса, перестраивается
в соответствии с постмодернистическим образцом. Личные взаимоотношения больного
с врачом сегодня заменяет деятельность организаций по защите здоровья, где
группы врачей проводят встречи с группами пациентов. Даже многие современные
психологи отвергают модернистический индивидуальный подход к пациенту в пользу
групповой терапии.
Образование
Постмодернистическое деление на группы проявляется также и в сфере образования.
Студенты занимаются по программам «совместного обучения». Вместо того чтобы
самостоятельно осваивать материал и выполнять домашние задания, студенты
работают в группах, сотрудничая друг с другом ради общей оценки. Естественно,
что само выставление оценок становится для постмодернистов проблемой. Оценка
указывает на то, что какая-то работа лучше других, и что одни студенты успешнее
других. Но это — «осуждение», не говоря уж о том, что такой подход иерархичен и
безотносителен. Выставление оценок предполагает наличие объективных стандартов и
абсолютных ценностей. Но поскольку постмодернистами все это осуждается, они
избегают выставления оценок, вводя «обучение, ориентированное на результат».
Лейт Андерсон описывает другие направления в теории и практике образования:
«Старый подход был больше теоретическим, ориентированным на время и место,
дедуктивным, последовательным, ориентированным на процесс и на долгую
перспективу, а также стандартизированным (все должны были учиться по единому
учебному плану)».
Такой единый рационалистический подход характерен для Модернизма. Классическое
образование больше было ориентировано на содержание, чем на процесс, но и оно,
основываясь на языке, было открыто для абстрактных идей и последовательного
мышления.
Модернистическое образование сегодня отвергнуто как «старый подход».
«Новый подход отличается большей практичностью, экспериментальностью,
индуктивностью; он ориентирован на отношения между обучаемыми и обучающими. Это
обучение кратковременно (экскурсии, семинары), интерактивно, практично,
ориентировано на результат, целенаправленно, приспособлено к нуждам потребителя
(предлагаются варианты на выбор)».
Эти черты постмодернистического образования не всегда негативны, как и черты
модернистического образования не всегда позитивны, но вместе с тем они отражают
постмодернистическое мировоззрение. В отсутствие абсолютных ценностей
постмодернистическое образование концентрируется на осязаемом и эмпирическом.
Вместо того чтобы обучать студентов с помощью языковых средств — с помощью книг
и умственных упражнений, таких как чтение и письмо, — новая учебная программа
полагается на образы — экраны компьютеров и телевизоров — и на создание сложных,
но увлекательных переживаний, таких как интерактивные игры или экскурсии.
Высокий приоритет относительного и «приспособленного» [к требованиям заказчика]
образования иллюстрирует постмодернистическое пристрастие к многообразию и
групповой идентичности.
Социальная политика
Подобно тому, как социальные инженеры завладели образованием,
постмодернистическая идеология создает новые стратегии управления государством и
покушается на социальную реформу. Маркин Оласки описывает, насколько изменилась
программа помощи бедным. В классической модели улучшения жизненных условий
неимущих и помощи бедным первая роль была отведена Церкви. Тех, кому помогали, и
тех, кто оказывал помощь, связывали личные взаимоотношения. Целью
благотворительности было вырвать людей из экономической нищеты, заботясь не
только о материальном, но и о духовном их благополучии. Нравственное
преобразование и воспитание характера — посредством работы, ответственности и
духовного перерождения — помогали людям избежать бедности.
В модернистической модели улучшения благосостояния существенную роль играло
государство. Был разработан рациональный план, обеспечивающий временную помощь и
работу всем обездоленным. Подобно классической модели, модернистическая модель
была ориентирована только на тех, кто действительно нуждался. Получение помощи
было чем-то унизительным. Как сама система, так и получатели были нацелены на
то, чтобы люди по возможной и быстрее перестали получать помощь и влились в
основной экономический поток. Так же как модернистическое искусство и
архитектура, модернистическая программа повышения благосостояния была
рациональной, действенной и минималистической.
Постмодернистическая модель повышения благосостояния берет свое начало в
«великом обществе» 1960-х годов двадцатого столетия. Ее девиз — право на помощь.
Люди стали рассматривать получение помощи как свое право. Они не видели больше в
бедных людях индивидуумов, которым нужно помочь обрести лучшую долю, а
воспринимали их как ущемленную группу, созданную обществом. Поэтому они не
связаны никакой личной ответственностью. Были созданы группы по «защите прав на
улучшение жилищных », которыми руководили не бедняки, а состоятельные
активнового класса. Число программ по защите материальных прав
все увеличивалось. Статус материального иждивенца перестал кого-то пугать.
Вместо того чтобы покончить с бедностью, постмодернистическая модель
благотворительности еще больше укоренила ее. Бедные обрели новый статус
социальной субкультуры, группы, нуждающейся в защите. Социальная активность
резко упала. Трудовая этика обесценилась. Экономический стимул вступать в брак
исчез. Традиционные ценности были разрушены. Наркотики и насилие в городах,
затронувшие средний класс, вызвали еще большую безработицу и превратили бедные
районы в военные зоны. Постмодернистический подход к благотворительности,
обеспечивающий субсидирование, а значит, увековечивающий бедность, унизил и
поработил тех, кому намеревался помочь, — и всё во имя многообразия, групповой
идентичности, культурного детерминизма и релятивистских ценностей.
Сегодня групповой менталитет «борцов за права» распространился далеко за пределы
системы благосостояния. Средний класс тоже требует своего участия в «программах
помощи». Пенсионеры, учащиеся, фермеры, мелкие предприниматели, охранные
организации, художники, студенты колледжей, любители искусства и городские
жители — все, кто может позволить себе закулисного агитатора, требуют
федеральных средств на основании своей групповой идентичности. Федеральное
правительство сегодня платит деньги, чтобы студенты среднего класса могли
получить образование. Служба социального обеспечения финансирует все без
исключения пенсии. И, наконец, нас уверяют, что все американцы имеют право на
государственное медицинское обслуживание.
Растущая зависимость общества от государства, как показывает вся предшествующая
история благотворительности, может оказаться столь же катастрофичной для нашего
национального характера.
Мировое пространство
Многие из наших социальных проблем могут быть как причиной, так и следствием
Постмодернизма. В то же самое время наша нация погружается в проблемы «мирового
сообщества».
Самолеты позволили быстро и легко ежедневно преодолевать огромные расстояния.
Телефоны, факсы и компьютерные сети обеспечили мгновенную связь. Спутники
позволяют всему земному шару смотреть одни и те же телепрограммы. Свободная
торговля создала прецедент для «мировой экономики». Автомобиль может
разрабатываться в Японии и собираться в Соединенных Штатах, его детали могут
производиться в Мексике, а готовый продукт продаваться на рынках Саудовской
Аравии. Рабочая сила и капитал, импорт и экспорт пересекают границы, будто их
вообще не существует.
С одной стороны, мир, несомненно, сблизился. Рыночная экономика одержала победу
над социализмом. Окончательное поражение коммунизма оправдало американские
идеалы, и весь мир по большей части признает это. Когда дети в Болгарии, Нигерии
и Сингапуре носят голубые джинсы и Air Jor dans, слушают рок-н-ролл и завтракают
гамбургерами McDonald's, они приобщаются к американской культуре, наслаждаясь ее
идеалами свободы и индивидуальности. Разумеется, современная американская
культура далека от совершенства, и для других стран было бы трагедией подменить
свою самобытность американской поп-культурой. И все же никто не может сегодня
отрицать, что мир становится все больше похож на Америку.
Глобальными становятся не только капитализм и демократия, но и христианство — не
столько на постхристианском Западе, сколько в странах третьего мира. Наверное,
стоит надеяться на то, что постмодернистический мир сможет насладиться веком
свободы, изобилия и духовного возрождения. Эти мечты не так уж несбыточны.
С другой стороны, мир трещит по швам. Этническая вражда, воинствующий
национализм и гражданские войны, которые подчинены так называемому «новому
мировому порядку», проистекают из постмодернистического трайбализма.
Постмодернистическая одержимость групповым самосознанием и культурным
детерминизмом носит глобальный характер. Не только американское общество, но и
весь мир раскололся на враждебные группировки.
Если каждый из нас настолько привязан к своей культурной среде, если не
существует универсальных ценностей, делающих нас частью всего человечества, если
нет абсолютных моральных ценностей, регулирующих наши отношения с другими
людьми, то единственное, что нам остается, — замкнуться в своих группах. Тогда
вполне разумно «очистить» территорию от всех «посторонних» групп, которые
настолько выделяются своей собственной культурой, что действительно являются
чужими для нас. Становится все труднее считать их индивидуумами. Легче всего
просто убить их.
Ярчайший пример перехода от Модернизма к Постмодернизму — как в положительном,
так и в отрицательном смысле — представляет собой Западная Европа. Марксизм с
присущим ему поклонением науке, с его ненавистью к религии, со стремлением
объединить человечество и решить все его проблемы путем «рационального»
планирования, был чистым Модернизмом. На практике марксизм оказался необычайно
порочен, жесток и бесчеловечен. Парадоксально, что система, которая все
человеческие вопросы свела к экономике, потерпела крах именно в экономической
сфере. Советский Союз действительно объединил бескрайние просторы Восточной
Европы и северной Азии, включив в коммунистическую империю сотни самых разных
культур. Так подавлялись традиции коренных жителей и их религии и навязывалась,
не без помощи спецслужб, марксистско-ленинская идеология.
С распадом коммунистической империи Модернизм был окончательно сломлен, и
началась эра постмодерна. Гонения на христиан прекратились, и тысячи людей
обратились ко Христу. Оккупированные территории, такие как Прибалтика, получили
независимость. Свобода стала реальностью.
Печально, что России и другим бывшим республикам и сателлитам Советского Союза
тут же пришлось столкнуться с темной стороной эпохи постмодерна — альтернативой
Постмодернизма. Утратив «объединяющую» идеологию и власть коммунистического
государства, Советский Союз раскололся. Само по себе это неплохо, так как народы
заслужили свою независимость. Однако внутри самих независимых народов
продолжался раскол: они распадались на еще более мелкие этнические группы,
враждебно настроенные друг к другу. Армения и Азербайджан устроили резню между
собой, Грузия отделилась от России, а затем в ней вспыхнула гражданская война. В
Восточной Европе чехи и словаки раскололи государство на две части. Народы,
входившие в состав Югославии — сербы, хорваты и боснийцы, — потрясли мир
неслыханным геноцидом.
Как будто этого было недостаточно, страны, сбросившие ярмо коммунизма,
соприкоснулись с другими искушениями Постмодернизма. Мировая компьютерная сеть
открыла их взору соблазнительные образы западных потребительских ценностей.
Поп-культура манила их своим рок-н-роллом и голливудскими идеалами. Достижения
мировой экономики были выставлены для широкого обозрения, однако тяжелое
наследие социализма, уничтожившего частную собственность, свободно
конвертируемую валюту и рабочую этику, мешало им влиться в мировую экономику.
Поскольку христианское наследие этих народов было практически уничтожено, многие
придерживались постмодернистического заявления о том, что абсолютных ценностей
не существует. Новая свобода прессы привела к расцвету порнографии. Ликвидация
полицейского государства привела к разгулу преступности. Вместо того чтобы
возрождать культуру, многие ринулись на заработки, приняв материализм;
соблазняясь потребительским благополучием, некоторые обращались к проституции
как к легкому способу заработать твердую валюту.
Какая сторона эпохи постмодерна возобладает в бывшем Советском Союзе?
Возможность возрождения ценностей, разрушенных Модернизмом, или анархия
нравственного релятивизма? Какая сторона постмодерна возобладает в Соединенных
Штатах? Запад и Восток, сколь бы разными они ни были, в сущности, стоят перед
одним и тем же вопросом.
Между тем, хотя период «холодной войны» закончился, мир — далеко не безопасное
место. Модернистические войны были отмечены глобальной конфронтацией сверхдержав
и их союзников. На полях сражений встречались многочисленные военные силы,
оснащенные мощным современным оружием массового уничтожения. Такая война вряд ли
возможна в сегодняшнем мире, когда Америка, по сути дела, остается единственной
сверхдержавой в мире. Однако в постмодернистическом понимании война — это
терроризм.
Террористическая организация фактически является как моделью Постмодернизма, так
и его угрозой. Это группа, своей собственной идентичностью отгораживающая себя
от остального общества. Она не признает никаких ценностей, выходящих за пределы
ее собственных. Подогреваемая чувством жертвы, самоправедности и групповой
солидарности, террористическая ячейка не испытывает
угрызений совести по поводу взорванных ею зданий или застреленных невинных
прохожих.
Этих прохожих принимают не за отдельных людей, а за членов группы — за
американцев, боснийцев или евреев. На них лежит общая вина. Групповая
ответственность, групповое оскорбление, групповая вина — все это составляет
образ мышления постмодернистов и террористов. Вспоминая слова Бенджамина Барбера,
террористы видят «войну не как инструмент политики, а как эмблему идентичности,
выражение группового самосознания, самоцель».
Постмодернизм проявляет себя в повседневной жизни, от газет до детского
образования, от работы до нашего времяпрепровождения. Однако наиболее коварным
образом он влияет на нашу духовную жизнь.
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
