|
Американская демократия корнями уходит вглубь многовековой интеллектуальной и
духовной традиции. Баланс между правами человека и властью большинства, наследие
экономических и идеологических свобод — все это величайшие достижения западной
цивилизации. Вопрос состоит в том, сумеет ли американская демократия, выжить в
условиях постмодерна.
Что ожидает американскую демократию, если истины, которые когда-то казались
«очевидными» и на которых покоились правовые свободы, перестали быть
«очевидными»? Сегодня практически каждая посылка, лежащая в основе демократии,
подвергается нападкам: от свободы личности до существования трансцендентного
Бога, Чей Закон возвышается над всеми культурами и Который дарует людям их
неотъемлемые права. Постмодернистические теории не только отрицают понятие
свободного, самоопределяющегося общества; практика современной политики,
кажется, во всем следует постмодернистическим принципам, заставляя
государственные структуры двигаться в пагубном антидемократическом направлении.
С другой стороны, если характерным событием эпохи постмодерна является падение
Берлинской стены, то, возможно, у демократии есть шанс. Пока старые
демократические системы пытаются отделаться от демократических принципов, весь
остальной мир только открывает их. Будут ли традиционные свободы, которыми
пользовались многие поколения американцев, процветать в постмодернистическом
мире, или они окончательно разрушатся и заменятся тоталитарными структурами
абсолютной власти, покажет время.
Политическое воздействие
постмодернизма
Давайте вспомним идеологические принципы постмодернизма, которые были выявлены в
предыдущих главах.
1. Социальный конструктивизм. Смысл, мораль и истина реально не существуют — они
конструируются обществом.
2. Культурный детерминизм. Личность человека в полной мере формируется
культурными силами. В частности, язык определяет наше мышление, заключая нас в
«языковую темницу».
3. Отрицание индивидуальной идентичности. Человек существует прежде всего как
член группы. Феномен американского индивидуализма сам по себе является
конструкцией американской культуры, характеризующейся такими ценностями среднего
класса, как независимость и интроспекция. Но на самом деле все это — иллюзия.
Идентичность прежде всего коллективна.
4. Отрицание гуманизма. Ценности, подчеркивающие творчество, автономию и
приоритет человека, несостоятельны. Универсального человечества не существует,
поскольку каждая культура образует свою собственную реальность. Традиционные
гуманистические ценности являются канонами угнетения, отделения и насилия над
окружающей средой. Группы должны укреплять себя, чтобы отстоять свои ценности и
занять свое место среди прочих на земле.
5. Отрицание трансцендентного. Абсолютных истин не существует. Даже если бы они
существовали, мы не имели бы к ним доступа в силу культурных и языковых
ограничений.
6. Культ власти. Все установления, все человеческие отношения, все нравственные
ценности, все человеческие творения — от произведений искусства до религиозных
идеологий — являются масками для прикрытия примитивного желания властвовать.
7. Отрицание разума. Стремление объективизировать истину — маска для прикрытия
культурного давления. Цельности и самореализации можно добиться, влившись в
большую группу, высвободив свои естественные влечения, такие как естественные
эмоции и сексуальность, культивируя субъективизм и развивая полную
экзистенциальность, не пытаясь упорядочить свою жизнь.
8. Яростная критика существующего порядка. Современное общество с его
рационализмом, порядком и унитарным взглядом на истину должно уступить место
новому мировому устройству. Научное знание отражает устаревший модернизм, в то
время как новые электронные технологии внушают большие надежды. Деление общества
на группы обеспечит подлинный культурный плюрализм. Старый порядок должен быть
сокрушен, а его место должна занять модель нового, хотя и не совсем ясно
определившегося общественного бытия.
Каково же политическое влияние этих идей? Как замечает Дэвид Горовиц, вера в то,
что реальность порождается социумом, может быть только тоталитарной формулой.
Демократия основывается на аксиоме, что человек свободен и автономен. Он может
управлять собой. Постмодернисты считают, что человек несвободен и им управляет
общество. Если члены общества пассивны и ими всецело руководят общественные
силы, то никакое самоуправление невозможно. Если реальность порождается
социумом, то власть общества и тех, кто им управляет, ничем не ограничена. Тогда
как христианство учит, что реальность создает Бог, рассматривать общество в
качестве творца значит обожествлять его. При таких допущениях каждая проблема
должна иметь социальное решение, и ничто не может выйти из-под контроля тех, кто
правит обществом. «Тоталитаризм» предполагает контроль над всеми сферами жизни
со стороны государства, то есть именно то, что предполагает постмодернизм.
Постмодернизм преуменьшает роль отдельного человека и преувеличивает роль
группы. Это может привести лишь к коллективному менталитету, где интересы
индивидуума теряются в требованиях группы. Идеология, которая утверждает, что
личная свобода — это иллюзия, едва ли станет допускать и поддерживать
индивидуальную свободу.
Кроме того, исключение трансцендентных ценностей лишает общество самой
возможности существования нравственных ограничений. Общество не подчиняется
моральному Закону; оно само его создает. Если абсолютных ценностей не
существует, общество способно создавать какие угодно ценности, не подчиняясь ни
одной из них. Все это лишь вопрос власти. В отсутствие моральных абсолютов,
власть отдается на произвол властителей. Поскольку нет основания для
нравственного или рационального убеждения, сторона, обладающая наибольшей силой,
побеждает. Правительство становится носителем безраздельной власти, на которую
не распространяется ни закон, ни разум. На личном уровне отрицание всех внешних
абсолютов в пользу субъективности может означать триумф иррациональности,
вспышку безумия и беспредельного террора.
Конечно, большинство постмодернистов открыто не пропагандируют тоталитаризм.
Наоборот, они стараются представить свою позицию как освобождающую угнетенные
группы от «единой истины», навязываемой угнетающими культурными силами. И тем не
менее, сложно представить, как постмодернистические посылки могут лечь в основу
свободного общества. Очевидно, что демократия опирается на принципы,
противоположные постмодернистическим: на свободу и достоинство каждого человека,
на человеческие ценности, на обоснованность суждений. Демократия признает, что
источником всех ценностей является Бог, а не государство, полагаясь на
трансцендентный моральный Закон, сдерживающий тиранию государства и жестокость
человеческих страстей.
Примечательно, что мыслящие постмодернисты сами осознают опасное политическое
влияние своей идеологии. Стивен Коннор признает, что отрицание универсальных
ценностей ведет либо к «негласному принятию универсального принципа "кто
сильнее, тот и прав", либо к сияющему самодовольству прагматиков, считающих, что
мы не можем основывать нашу деятельность на этических принципах, которые имеют
гораздо большее воздействие, чем простое утверждение "мы так делаем, потому что
нам так нравится". (В конце концов, прагматический выбор неизбежно обернется
антагонизмом, поскольку он будет работать лишь до тех пор, пока кто-то не станет
вам противоречить или не позволит вам не соглашаться с ним.)»
«Антагонизм» означает борьбу. Единственная альтернатива абсолютным
трансцендентным ценностям — это борьба за власть, где действует принцип «кто
сильнее, тот и прав». Многие постмодернисты заявляют о своем прагматизме так:
они будут работать над конкретными проблемами и гибко приспосабливаться к жизни,
не опираясь на какие-то высшие принципы. Коннор осознает; что чистый прагматизм
обязательно перейдет в борьбу за власть, как только встретит сопротивление.
(Заметьте, с каким постоянством фракций в поддержку абортов и гомосексуализма
отходят от объективной аргументации своей позиции, заявляя, что «нас это
устраивает». Затем, пытаясь уничтожить противников, они применяют сокрушительную
политическую и юридическую силу.)
Коннор отмечает также «апокалиптическое наследие Ницше... предполагающее, что
единственная ценность заключается в соединении теоретических крайностей». Иными
словами, постмодернисты имеют склонность к экстремизму.
В то время как классический марксизм полностью дискредитирован в бывших
коммунистических странах, западным интеллектуалам он все еще кажется
привлекательным, отчасти потому, что их целью является бунт против своего
общества. Однако их марксизм немного отличается от того, что пропагандировали
Энгельс и Ленин. Классический марксизм считает, что экономические перемены,
завершившиеся социализмом, изменят культуру. Новые марксисты, следуя учению
итальянского коммуниста Антонио Грамши, продвигают идею, что культурные перемены
должны предшествовать социализму. Сегодняшнее левое крыло, в отличие от
марксистов предыдущего поколения, мало интересуется рабочим движением и
экономической теорией. Вместо этого левые выступают за культурные перемены.
Изменение американских ценностей представляется им наилучшим средством
достижения социалистической утопии. Вот почему современные «левые» поддерживают
любые предложения, подрывающие традиционные нравственные и культурные ценности,
и питают заметный интерес к институциям, формирующим культуру, таким как
образование, искусство и средства массовой информации.
Постмарксистский радикализм конструирует новую революционную идеологию, подменяя
угнетенный рабочий класс, о судьбе которого заботился Маркс, другими угнетенными
группами («черными», женщинами, гомосексуалистами). Статус и моральная
законность приходят как результат «отлучения от власти». Жертве отводится первая
роль. «Роман с маргиналами» приводит к тому, что даже преуспевающие профессора
университетов относят себя к жертвам деспотической власти. Научные работы
пестрят грубыми
заявлениями, жалостью к себе и «теоретическими крайностями». Быть «черным»,
женщиной или гомосексуалистом значит быть причисленным к своего рода секулярному
лику святых. Однако даже эти категории подразделяются на еще более мелкие группы
угнетенных.
Джон Лео описывает академическую конференцию «Ненависть», проходившую в
Калифорнийском университете. Он рассказывает о научной работе «Методы воспитания
сознания жертвы в азиатско-американской литературе к западу от Калифорнии», о
профессоре американо-азиатской литературы, который был озабочен тем, что
студенты восточного побережья равнодушны к бедственному положению азиатов в
Калифорнии. Еще одна профессор сокрушалась по поводу своего происхождения из
рабочего класса, по поводу того, как ее сделали жертвой ее коллеги из среднего
класса, и по поводу осознания учения Шекспира об «учреждении субординации»,
поскольку он был расистом и сторонником классового общества. Ожесточенные споры
вспыхнули после доклада «белого» профессора о том, как «черные» в своих фильмах
проповедуют ненависть. То, что белый ученый посмел говорить о «черных», нарушило
постмодернистический принцип, согласно которому человек из одной культуры (в
особенности угнетающей) не может ни понять мир другой культуры, ни полностью
войти в него.
Один транссексуал (человек, которому сделали операцию по изменению пола)
прочитал доклад о том, какой гнев она (или он) испытывает по поводу того, что ее
(его) как женщину не принимает общество лесбиянок. Далее она (или он)
анализирует «трансфобию», поразившую американскую культуру. Другой ученый
прочитал доклад под названием «Почему я поддерживаю избиение геев». В этой
работе он выражает свой гнев по отношению к гомосексуалистам, которые хотят
влиться в привычную американскую жизнь, заключая браки и проходя службу в армии.
Он разносит в пух и прах «эгоцентричных белых геев и самодовольных белых
лесбиянок» (у постмодернистов назвать кого-то «белым» — значит нанести самое
сильное оскорбление), обвиняя их в поддержке «либерального плюрализма, свободы
слова, американской мечты и прочей подобной глупости». (Антидемократическое
влияние постмодернизма проявляется в откровенных атаках на свободу слова и
другие права человека.) Несмотря на общий враждебный настрой участников не
только по отношению к обществу, но и по отношению к своим собратьям-жертвам, они
во многом сошлись. «Было достигнуто общее согласие в том, — вспоминает Лео, —
что для Америки —-страны, где царит угнетение, единственно правильной ответной
реакцией будет организованное преследование и ненависть».
Безусловно, участники конференции «Ненависть» вряд ли представляют реальную
политическую угрозу. .Их истерию и банальные жалобы едва ли кто-то воспримет
всерьез. Такой экстремизм, разожженный самоправедным гневом и не признающий
никаких нравственных ограничений помимо интересов твоей группы, может, в худшем
случае, вылиться в терроризм (постмодернистический способ ведения войны). Мы
также это наблюдаем среди активистов различных природозащитных организаций. Но
такие разрозненные группировки, конечно же, слишком малы, чтобы иметь
политическое влияние.
Все это правда, вселяющая надежду. Однако, несмотря на их заявления о
беспомощности, эти группировки, а особенно их образ мышления, действительно
имеют силу. Их присутствие и нравственный авторитет в академической среде вполне
реальны. Академический мир — не башня из слоновой кости, оторванная от
«реального мира», как иногда представляется. В этой башне воспитываются наши
учителя, юристы, журналисты и государственные чиновники.
Свобода слова (которую один из выступавших на конференции «Ненависть» окрестил
«глупостью») уже ограничивается в университетских городках как посредством
неформального давления, так и официально, во имя сочувствия к обездоленным
группам населения. Литературный теоретик и ректор Герцогского университета
Стенли Фиш, находящийся в центре дискуссии о «политической корректности»,
написал статью под названием: «Нет никакой свободы слова, и это тоже хорошо». Он
утверждает, что университеты должны подвергать цензуре оскорбительные речи, но
вместе с тем он признает, что у него нет объективных критериев, которыми можно
было бы руководствоваться. Роджер Ландин резюмирует его мысли:
«Поскольку всякие принципы — дело предпочтения, и только предпочтения, они есть
не что иное, как маски для прикрытия политических целей, и именно они являются
источником того, что мы называем "ценностями". Вместо того чтобы взывать к
каким-то внешним авторитетам, мы должны попробовать усовершенствовать свои
ораторские способности, что позволит нам вести политические войны с целью защиты
наших собственных предпочтений и запрета тех, которые нам навязывают. Фиш
искренне признает безосновательность своих заявлений и свое намерение развязать
политические сражения с целью заглушить голос тех, с кем он не в ладах».
«Скоро опять кого-нибудь запретят, — говорит Фиш, — и твоя задача — не попасть в
список тех, кого запретили».
Артур Понтинен так объясняет связь между постмодернизмом и принципами
«политической корректности» университетских городков:
«Поскольку — как нас уверяют — нет мудрости, нет и свободы слова (поэтому
вводятся правила, ограничивающие свободу слова в университетских городках). Нам
говорят, что не существует таких понятий, как личная ответственность и чувство
собственного достоинства (поэтому пропагандируются принципы, поощряющие подход к
человеку не на основе его личных заслуг, а как к представителю таких
ограничительных категорий как раса, пол и класс...). Нам даже говорят, что науки
не существует — существуют лишь убедительные фикции; и культуры не существует —
есть только парадигмы угнетения».
Разве не могут подобные ограничения личной свободы выйти за пределы
университетских городков и захлестнуть все общество?
Бюрократия, законодательные органы и суды проявляют похожую «чувствительность» в
своем стремлении обуздать «нападки» и еще шире применять законы о гражданских
правах. Если мы когда-нибудь дойдем до «законов позитивной деятельности»,
принуждающих Церковь, вопреки ее учению, посвящать в сан женщин, или до «антидискриминационных»
законов, заставляющих церковные организации нанимать гомосексуалистов, или до
«законов политического лоббирования», вынуждающих Церковь хранить молчание по
основным социальным вопросам, таким как аборты, то религиозная свобода будет
уничтожена. Уже сейчас некоторые постмодернические секты призывают к подобного
рода мерам; единственное, что им не хватает, это власти. Воинствующие феминистки
уже обладают достаточной властью, чтобы начать осуществление абортов по
требованию, что приведет к убийству миллионов людей. Следующий шаг в их повестке
дня — заглушить голоса протеста.
Коннор говорит о «странной диалектике, которая, призывая к отказу от всякой
власти и любых форм объединения, может привести к полному бессилию и утверждению
обновленной нигилистической власти». Революции, как правило, следуют
предсказуемому порядку. Прежде всего революционеры отрекаются от всех
существующих структур и власти. Как только власть свергается, а структуры
разрушаются, революция вступает в новую фазу. Возникают новая власть и новые
структуры. Большинство революций, впрочем, имели спои критерии устройства нового
общества: Французская революция — просвещенческий рационализм, Русская революция
— экономический марксизм, Иранская революция — верность исламу.
Постмодернистическая революция, отвергнув все эти абсолютные категории,
становится слепой и беспорядочной, самозабвенно строящей общество, отрицающее
всякую власть.
«Теоретические крайности», «ненависть», «нигилистическая власть» — все эти время
от времени повторяющиеся темы постмодернизма вряд ли способствуют сохранению
свободного демократического общества. Большинство людей не подозревают, что
принципы постмодернизма уже были опробованы в истории одной политической
системы. Социальный конструктивизм, культурный детерминизм, отрицание личной
идентичности, отрицание гуманизма, неприятие трансцендентного, разрушение
разума, жажда власти и революционная критика существующих порядков — все это
принципы не только постмодернизма, но и фашизма.
Как было отмечено раньше и показано в моей книге "Современный фашизм:
уничтожение иудео-христианского мировоззрения», большая часть идей, объединявших
фашизм 1930-х, пережила Вторую мировую войну и продолжила развитие в рамках
постмодернистической мысли. Фашисты также считали, что реальность — это
социальная конструкция, и что само общество определяет свои ценности. Отдельные
культуры и этнические группы образуют закрытые миры, в которые нельзя
вмешиваться, даже если они соперничают друг с другом. Индивидуальность — это
миф; человек как таковой может обрести себя, только слившись с толпой.
«Гуманистические ценности» — тоже миф; абсолютных, трансцендентных моральных
законов, которым бы подчинялась культура, не существует. Все это — иудейские (т.
е. библейские) идеи, которые ответственны за отчуждение, сознание вины и
нестабильность западной культуры. Сила, а не любовь и сострадание, должна быть
истинным выражением стремления культуры к власти. Коллективное чувство, а не
абстрактный разум (еще одно наследие «иудеев»), должно развиваться как
культурный источник энергии.
«Национал-социализм» создавал контролируемую государством экономику, которая
работала бы на благо нации. Государство решало все проблемы человека. Плановое
государство, воспринимаемое как источник всех ценностей и всяких благ, получало
некий мистический статус, взяв на себя роль Бога и требуя преданности от всех
своих членов. Так же как в древних языческих племенах, до отчуждения, которое
Библия внесла на Запад, культура составляла единое целое с природой и ее
божествами.
Очень многие в свое время рассматривали фашистскую идеологию как залог
освобождения. Однако социальный конструктивизм и культурный детерминизм в
приложении к реальной жизни породили тоталитарный гнет. Отрицание личности
означало уничтожение свободы. Отрицание объективной морали означало, что
государство может делать что угодно; в результате все это вылилось в
евгенические программы, террор со стороны гестапо и эвтаназию для инвалидов и
«лишних». Идеологическая враждебность по отношению к иудо-христианской традиции
привела к захвату церквей синкретическим богословским учением, уничтожению
конфессионального христианства и массовому истреблению евреев.
Противодействие всему современному зачастую означает возвращение к примитивному,
варварскому. Фашизм 30-х годов XX века никогда не был консервативным движением
(несмотря на марксистскую пропаганду); это была реакция на объективность,
рационализм и отчуждение «современного мира», реакция, структурно параллельная
реакции постмодернистов. Фашизм, как и постмодернизм, уходит корнями в
романтизм, с его примитивизмом и субъективностью, и экзистенциализм, с его
отрицанием абсолютных ценностей и «триумфом воли». Возможно Гитлер потерпел
неудачу, потому что он опередил свое время.
Современная демократия
Постмодернистические идеи могут оказывать пагубное политическое воздействие,
однако они в основном занимают лишь сумасбродных ученых и крайних экстремистов.
Мало кто из обычных людей верит в «социальное конструирование реальности» и
прочие туманные постмодернистические идеи. Маловероятно, чтобы Америка
пожертвовала своими демократическими свободами ради какого-то марксизма,
постмарксизма или тоталитарного фашизма.
На самом деле я очень верю в американские институты власти, неодолимую силу
демократии и свободную рыночную экономику. И все же есть основания опасаться за
здоровье американской демократии.
Как выяснилось, релятивизм академического мира сейчас разделяют 66 процентов
американцев (в том числе 72 процента «нового поколения» и 53 процента
евангельских христиан). Чарльз Колсон указывает на политические последствия
релятивизма следующим образом: «Нигде наличие абсолютного стандарта не играет
столь жизненно важной роли, как в политике и управлении государством. Западные
нации создали свои жесткие политические структуры, исходя из посылки, что
всеобщие человеческие законы — это всего лишь отражение извечного морального
Закона, данного Богом... Однако если истины не существует (не существует
объективного стандарта того, что хорошо и справедливо, а значит, и стандарта
того, что несправедливо), то общественный договор всегда отдается на произвол
сиюминутной прихоти. И тогда либо беснующееся большинство, либо безжалостный
диктатор неизбежно отвечает нам тиранией».
По убеждению Колсона, тирания исходит не только от диктаторов; возможна также
тирания «большинства».
Демократическая тирания, не знающая нравственных ограничений, может допустить
«беспредел» большинства и таким образом совершить зло. Сегодня нравственные
вопросы часто решаются путем опроса общественного мнения, что входит в программу
общественной политики. Многовековые моральные и юридические санкции против
абортов перечеркнуты в пользу «материнского права на выбор». Вопрос о
нравственном аспекте эвтаназии решается на государственном уровне путем
голосования. Когда общество не признает моральных абсолютных ценностей, нет суда
выше, чем субъективное мнение. Мы учреждаем законы на зыбучих песках
общественного мнения, зачастую непродуманного, изменчивого и легко поддающегося
манипуляциям. Но лишенные морали законы оборачиваются, как говорят
постмодернисты, произволом властей.
Американская конституция предусматривает возможность существования
несправедливых законов и тирании большинства. Ее авторы разработали механизм, с
помощью которого законы, принимаемые большинством, всегда сверяются с
объективным юридическим кодексом. Объективные, образованные и независимые судьи
призваны решать, не противоречат ли новые законы абсолютным ценностям,
определенным в Конституции.
Судебная система, во главе которой стоит Верховный Суд, рассматривает законы с
точки зрения их соответствия конституционным законам об абсолютных ценностях.
Однако эта система может работать только тогда, когда общество и суд верят в
абсолютные ценности. Сегодняшняя постмодернистическая теория права учит, что
Конституция не является документом, содержащим абсолютные принципы, но
представляет собой организм, который должен постоянно приспосабливаться к
особенностям развития общества. Правовые активисты используют власть, чтобы
изобретать новые, отвечающие требованиям общества права, не упомянутые в
Конституции. Следуя этой логике, Верховный Суд легализовал аборты, перечеркнув
все существующие на этот счет законы во имя новообретенного «права на личную
жизнь».
Традиционно судебная система несла ответственность за интерпретацию законов,
однако новые правовые активисты, не обращая внимания на законодателей или
абсолютные принципы, создают свои законы. Их деятельность обострила самые
спорные вопросы сегодняшней «культурной войны». Судебная система, помимо того
что легализовала аборты, позволила процветать порнографии, даровала особые права
гомосексуалистам, поддержала программы феминисток и запретила чтение Библии и
молитву в школах.
Как заметил судья Алекс Козински: «Судьям, которые начинают играть в
законодателей, кажется заманчивым рассматривать законы, включая Конституцию, как
трамплин для претворения в жизнь своего собственного понимания добра и зла».
Личное мнение становится выше любых абсолютов. Мнение же судей легко
воспринимается всеми как всеобщий закон. Так как это высокообразованные люди, их
понимание добра и зла, вероятнее всего, такое же, как у их постмодернистических
двойников.
Такая судебная деятельность, отменяющая законы, принятые демократически
избранными законодателями, сосредоточивает огромную власть в руках очень
небольшого, неизбранного меньшинства. «Это знамение времени, — комментирует Джон
Лео. — Реформаторы намеренно обходят законодательные органы и передают свои
тяжбы прямо в суд». Здесь «реформаторы» легче всего получат желаемое, не
прибегая к необходимости убеждать в чем-либо Конгресс или американское общество.
Тирания бюрократии представляет еще одну серьезную угрозу американской
демократии. Нил Постман описал, как новые информационные технологии формируют
новый социальный порядок, который он назвал «технополией». Он предвидит
идеологический конфликт между ценностями демократии с ее трансцендентными
моральными основами и новым технологическим порядком, не имеющим их.
«Политическая власть принадлежит тем, кто контролирует информацию», — отмечает
он. Поскольку информация контролируется с помощью технических средств,
политическая власть оказывается в руках технических экспертов.
В государственных бюрократических структурах уже закрепились «эксперты»,
определяющие политику силой закона, независимо от каких-либо демократических
процессов. Постман считает экспертов нового типа настолько
«специализированными», что они проявляют некомпетентность по любому вопросу,
выходящему за рамки их специальности. Эксперты претендуют на исключительный
авторитет в тех областях, которые традиционно относились к общечеловеческим
вопросам: воспитание детей, решение личных проблем, принятие нравственных
решений. Облачившись в мантию социологии (которая, по заявлению постмодернистов,
является «королевой наук») и вооружившись техническими структурами, такими как
стандартизированные тесты, статистика и опрос общественного мнения, эксперты
пользуются авторитетом в судах, законодательных комиссиях и средствах массовой
информации.
Национальную программу образования определяют не местные педагогические советы и
даже не учителя, а чиновники из советов по образованию на уровне штатов.
Образовательная бюрократия не только контролирует то, что преподают учителя, но'
и то, что преподается учителям (посредством выдвижения строгих и
детализированных требований в отношении лицензий и педагогических программ). Их
цель заключается в том, чтобы школы следовали новейшим теориям образования, даже
если они доказали свою неэффективность. Попытки реформировать школу приводят к
тому, что образовательная бюрократия получает еще больше власти, начиная
требовать дополнительных курсов для учителей, ужесточая контроль над местными
школьными управами и настаивая на еще более экспериментальной технологии.
Таким образом, огромная часть наиболее важных решений общества принимается не
обычными гражданами страны, а невыборной элитой. Больницы отдают вопросы
медицинской этики на откуп «экспертным комитетам». Судебные решения зависят от
показаний «свидетелей экспертов» (которые часто разделяют позиции обеих сторон).
Комитеты Конгресса прислушиваются к мнениям «экспертов» при разработке законов,
цель которых — решить проблемы общества. В большинстве случаев экспертов
приглашают для того, чтобы ответить на вопросы, которые всегда были под силу
обыкновенным людям: справедливо ли это? Правильно это или нет? Будет ли от этого
толк? Пока эксперты прочно держатся за правительственную бюрократию и получают
власть, чтобы насаждать политику со статусом закона, демократический процесс
становится все более ненужным.
Из-за коррупции и неэффективности своих законодателей американцы молча
соглашаются с утратой самоуправления. Когда-то ревностно отстаивавшие свои права
и свободы, сегодня американцы в большинстве своем, кажется, удовлетворены тем,
что за них принимают решения эксперты и суды.
Растущая тривиальность политики — когда результаты выборов определяют
маркетинговые приемы и массовую технологию — разъедает еще больше основы
демократии. Апологет постмодернизма Уолтер Труэтт Андерсон с иронией описывает
фальшивость современной политики:
«Мы можем наблюдать также растущую театральность политики, где события
соответствуют сценарию и разыгрываются для массового зрителя, где отдельные
фигуры и целые группы соперничают за главные роли (или, по крайней мере, за
эпизодические) в политических постановках. Эта театральность — естественная и
неизгладимая черта нашего времени. Такое происходит, когда большое число людей
понимают, что реальность — это социальная конструкция. Более предприимчивые
видят, что многое можно получить, конструируя и продавая обществу некую
реальность. Так создание реальности становится новым искусством и бизнесом. И
очень большим бизнесом, если учесть, сколько денег тратится (и зарабатывается) в
таких сферах как реклама, общественные отношения и политические кампании».
Выдвижение своей кандидатуры на политическую должность становится все труднее
отличить от рекламной деятельности или большого бизнеса. Политические убеждения
зависят от возможности «продать» некую конструкцию реальности.
Постмодернистические политики играют роли, создают образы и устраивают
театрализованные представления. Как уверяет Андерсон, тривиализация
политики неизбежна, «когда многие люди начинают понимать, что реальность — это
социальная конструкция».
То, что постмодернистическое мировоззрение типично для современной политики,
видно и на других примерах. Постмодернистический постулат о том, что объективную
информацию можно организовать и истолковать в соответствии с почти любой
«парадигмой», создает ситуацию, когда политики нанимают «экспертов», чтобы те
интерпретировали происходящее вокруг с максимальной пользой для кандидата.
Сегодня не даются политические обещания, которые следует выполнять, — такой
старомодный взгляд предполагает, что истина является некой абсолютной ценностью.
Политические обещания — скорее нечто «вспомогательное», призванное достичь
сиюминутного результата, склонить на свою сторону избирателей или «сделать
политическое заявление». Как только момент прошел, результат достигнут и политик
сталкивается с «новой реальностью», он откровенно забывает о своем обещании. Те,
кто верят в реальность как в социальную конструкцию, легко оправдывают
лжесвидетельство и намеренное искажение фактов.
Цинизм и явная ложь постмодернистических политиков глубоко разочаровали простой
американский народ, еще больше подорвав демократию. Сегодня лишь небольшая часть
зарегистрированных избирателей вообще думает о голосовании. Доступ к средствам
массовой информации, столь необходимый для политического успеха, стоит так
дорого, что только высокопоставленные должностные лица или сверхбогатые
претенденты могут позволить себе быть кандидатами на политический пост. Деление
общества постепенно разрушало влияние политических партий, которые традиционно
обеспечивали на местном уровне вхождение в политику граждан, желающих быть
задействованными в ней. Сегодня крупные политические партии, чтобы пройти на
выборах государственного масштаба, вынуждены удовлетворять разные и часто
несовместимые «группы по интересам», что приводит к искажению идеологии и
полному бессилию политики. В результате совсем немногие американцы активно
участвуют в самоуправлении. Если бы демократия перестала существовать, многие бы
даже не заметили этого.
Но действительно ли все выглядит так мрачно? Несомненно, крах коммунизма и
завершение холодной войны были великой победой демократии. Идеалы свободы
заставили миллионы людей выйти на улицы и бросить вызов танкам и КГБ. При всех
своих притязаниях на «конструирование реальности», тоталитарные режимы не могли
сдержать мужчин и женщин, чья вера в «истину» легла в основу демократической
революции. В то время как американская демократия теряет свои позиции, новая
демократия сметает диктаторские режимы в Латинской Америке и Африке. Принципы
свободной экономики становятся еще более эффективными, принося изобилие бедным
странам, вознаграждая личную инициативу и показывая, что от Швеции до Китая
социализм изжил себя.
Демократия и свободная экономика прекрасно могут представлять эпоху постмодерна,
которую следует отличать от постмодернизма. Классические марксисты фактически
критикуют мир постмодерна с его свободой, многообразием и изобилием, называя его
еще одной стадией развития капитализма. Они считают архитипичным президентом
постмодерна Рональда Рейгана с его актерскими способностями управлять средствами
массовой информации, его ностальгическими чувствами, политикой невмешательства и
выступлениями в поддержку процветания (что они называют
«алчностью»). Для них экономика постмодерна с присущими ей потребительской
философией, рыночной системой и акцентом на капитал, а не на общественный труд,
отражает капитализм в его наиболее угрожающей форме.
Возможно, эти нераскаявшиеся марксисты правы в том, что демократия и свободная
экономика действительно представляют истинную сущность постмодерна. В этом
случае коллективизм и радикализм постмодернистической идеологии — не
альтернатива модернизму, а его предсмертные судороги. При этом стоит ожидать
конфликта в борьбе за души людей третьего тысячелетия между мировоззрением,
подарившим нам свободное общество (а именно, библейским мировоззрением), и
постмодернистическим мировоззрением.
Уже сегодня постмодернистические альтернативы бросают вызов триумфу свободы в
бывших коммунистических странах. В то время как недавно освободившиеся народы
бывшей Советской империи борются за то, чтобы оживить демократию и свободную
экономику, постмодернистические силы, направленные на разделение, грозят им
анархией и фашизмом. Тем не менее, демократия не должна быть просто списана. Она
доказала свою силу и жизнеспособность. Однако для того, чтобы демократия имела
успех, ей необходима инфраструктура — мировоззрение, основанное на Библии. В то
время как многие на Западе отходят от этого мировоззрения, Восток лишь открывает
его для себя.
Постмодернисты встречаются с
русскими
В 1988 году на конференции «Литература и общественные ценности: советский и
американский взгляд» собрались американские критики и теоретики и их советские
коллеги. Советские писатели и профессора университетов прибыли в Калифорнию,
чтобы встретиться с выдающимися постмодернистическими критиками Америки. В 1990
году постмодернисты посетили к тому времени уже распавшийся Советский Союз.
Обмен мнениями сбил с толку обе стороны. Американские постмодернисты были крайне
удивлены, что русские действительно верят в такие понятия, как «абсолютные
ценности», «истина» и «гуманизм». Еще более шокирующим для американских
постмодернистов был тот факт, что русские основывают все эти абсолютные понятия
на религии:
«Советские ученые снова и снова свидетельствовали о своей вере в абсолютные
литературные ценности. <...> Это сопровождалось обращением к абсолютным духовным
ценностям и российским религиозным духовным традициям, что способствовало
высокой ценности отдельных произведений. Все это (по крайней мере, мне)
показалось самым поразительным из того, что рассказали советские участники
конференции. Это впечатление не разрушилось и в ходе следующей конференции,
состоявшейся в Москве двумя годами позже, где мы выслушали доклады других
советских ученых. Большое число услышанных нами докладов было написано с учетом
глубоких религиозных основ».
Тон этих заявлений, сделанных Д. Хиллисом Миллером, одним из самых выдающихся и
влиятельных критиков-деконструктивистов, говорит о следующем: он не может
поверить в то, что кто-то в наши дни способен думать такими категориями. В
Америке, разумеется, никто так не думает — по крайней мере, ни один из тех, к
кому прислушиваются:
«Это твердо отстаиваемое, хотя и не слишком последовательное убеждение,
чрезвычайно удивило меня. <...> Среди литературоведов сегодняшней Америки не
существует ничего подобного советским взглядам на литературу. В качестве
исключения можно отметить несколько крайне консервативных критиков — например,
членов Национальной ассоциации ученых, а также тех, для кого "западная традиция"
— не пустой звук, а способ противодействия многокультурному образованию, женской
науке и изучению литературы меньшинств. Однако это сравнение не претендует на
точность, поскольку американские консерваторы обычно столь открыто не апеллируют
к религии как к посреднику абсолютных ценностей».
Излишне говорить, что русские, только что освободившиеся от коммунистической
тирании, были еще больше удивлены высказываниями американцев. «После того как я
выслушал вас, — признался Феликс Кузнецов, секретарь Союза советских писателей,
— у меня создалось впечатление, что мы оказались в крайне атеистической стране».
Странным кажется то, что американские ученые не видят связи между страданиями
русских во времена коммунизма и приятием ими абсолютных духовных ценностей.
Конечно, американцы знали, что русские деятели искусства подвергались гонениям.
«У американцев перехватило дыхание, — говорит Миллер, — когда их советский
коллега сказал, что "контрреволюционного" писателя могли "застрелить по ошибке,
трагической ошибке". Точно так же у нас перехватило дыхание, когда два года
спустя во время визита в Советский Союз нам показали в музее картину, за которую
художник был расстрелян». Миллер на весь этот ужас отреагировал небольшой
шуткой: «Это, по крайней мере, свидетельствует о том, что к искусству в
Советском Союзе относятся серьезно!» И действительно, Во всяком случае в
Соединенных Штатах искусство не воспринимается так серьезно ни правительством,
ни самими художниками, ни постмодернистическими критиками. Искусство, столь
опасное «ли тирании, что провоцирует арест, искусство, которое воспринимается
столь серьезно, что за него можно умереть, — это искусство, свидетельствующее об
абсолютных ценностях.
Миллер беспокоится, что русское упорство в отношении объективной истины может
привести к возрождению авторитаризма. Постмодернисты любят ассоциировать веру в
абсолютные ценности е тиранией, однако такая связь в высшей степени нелогична.
(Что Польше нравится тиранам: вера в то, что лишь грубая сила может считаться
единственной ценностью — или вера в то, что абсолютна ценности выше общества и
представляют собой стандарт, в соответствии с которым общество и власть должны
существовать?) Кроме того, эта связь довольно бесцеремонно отрицает опыт тех,
НТО действительно побывал в коммунистических смирительных рубашках и прошел
ГУЛАГ.
В то время как Милан Кундера, автор «Невыносимой легкости бытия», бежал на Запад
от коммунистического преследования (зачем, если Запад столь жесток?), другой
чешский писатель, Вацлав Гивел, остался дома. Позднее он был арестован за то,
что писал пьесы, в которых критиковал коммунизм. (Если литература — это всего
лишь отражение существующих властных структур, то как он мог протестовать?)
Следователь — не критик — допрашивал его, и затем он был помещен в настоящую
тюрьму из бетона и стали. И это не была языковая тюрьма. Язык Вацлава Гавела не
только не связывал его, но наоборот, помогал ему выражать идеалы свободы; он
использовал его, чтобы обличать ложь и провозглашать истину. (Но если не
существует истины, не существует и лжи, или тогда все есть ложь. За что же его
бросили в тюрьму? Должен ли был Вацлав Гавел подстраиваться под обстоятельства,
принимать «легкость бытия», плыть по течению, как это делали коллаборационисты?
Почему мы должны восхищаться такими борцами за истину, как Вацлав Гавел, если на
самом деле истины не существует?)
Те, кого подвергали допросам, приговаривали к заключению в концентрационных
лагерях или расстреливали, были гонимы отнюдь не за «постмодернистические»
убеждения, а за веру в абсолютные ценности. Они отстаивали те концепции, которые
сегодня на Западе подвергаются атакам — истину, свободу личности, нравственный
Закон, который стоит выше общества и обеспечивает все права человека, — все, что
объективно и абсолютно основано на личности Бога.
Другой жестоко преследуемый автор, Александр Солженицын, отмечает — то, что у
Востока вырвали силой, Запад отвергает по собственной воле.
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
