|
Часть третья. Постмодернистическое общество
Американская семья в один из обычных вечеров может совершить поездку на японском
автомобиле в мексиканский ресторан, вернуться в свой дом в стиле эпохи Тюдоров,
посмотреть телевизионный вестерн и послушать музыку в стиле «регги». Современная
культура, подобно постмодернистическому искусству, без сомнения, эклектична.
Окруженные разнообразием стилей и культур, мы выбираем из того, что предлагает
нам мировой «шведский стол». Нам говорят, что мы живем в плюралистическом
обществе, что мы работаем на глобальную экономику и что мы должны развивать свое
интернациональное сознание.
Однако такое сознание ведет к еще большему релятивизму. Поскольку каждая из
культур отличается своим мышлением и своим образом жизни, то кто осмелится
определить, что является правильным? Считать наше западное мышление единственно
верным, а другие культуры ошибочными, было бы верхом высокомерия. В эпоху
плюрализма ни одна точка зрения не может иметь монополии на истину. Думать иначе
— значит быть этноцентричным, невежественным фанатиком, не обращающим внимания
на мировое разнообразие. Поскольку сегодня все труднее и труднее отрицать
наличие других культур, культурный релятивизм для многих становится неизбежным.
Поощряя стилистическое многообразие, постмодернизм вместе с тем сводит стили к
поверхностности. Если вы придете в ресторан Тасо Bell и съедите национальное
мексиканское блюдо под названием burrito (лепешка с начинкой из мяса, сыра или
бобов — Прим. ред.), разве это будет означать проникновение в опыт, историю и
ценности мексиканского народа? Разве тем, что вы слушаете регги на японском
CD-проигрывателе, вы способствуете межкультурной встрече Вест-Индии и Японии?
Современное западное мышление относительно других культур крайне поверхностно,
как поверхностно мышление туриста, который коллекционирует культурные
стереотипы, вместо того чтобы по-настоящему погрузиться в другую цивилизацию.
Если ценности всех культур относительны, то можно ничего не принимать всерьез.
Постмодернистический культурный плюрализм может поддерживать все культуры, но
вместе с тем и уничтожать их.
Фактически любая истинная культура способствует соблюдению определенных
этических норм. От Мексики до Африки семейная верность поощряется, а сексуальная
распущенность осуждается. Ни одна культура (за исключением американской) не учит
тому, что абсолютных истин не существует. Современная западная культура с ее
порнографией, потребительской философией и всеохватывающим скептицизмом по
отношению к власти и нравственным нормам опустошает традиционные культуры.
Постмодернизму свойственно как уравнивать культуры, так и преувеличивать разницу
между ними. Он раскалывает общество на противоборствующие культуры и
субкультуры. Даже внутри одного общества люди разделяются на самодостаточные
сообщества и группы с противоборствующими интересами. Христианство также стало
лишь одним из гетто. Мы становимся очевидцами развития нового трайбализма
повсюду, от Боснии до Америки.
Деление общества
«Общество раскалывается на огромное множество субкультур и закрытых сообществ, —
замечает один журналист, — все они имеют свой собственный язык, кодекс и стиль
жизни». Сочетание социальных перемен, технического прогресса и
постмодернистической идеологии подорвало сам принцип единой национальной
культуры и заставило людей искать свою идентичность в субкультурах.
Эту потерю всеобъемлющей культурной идентичности можно отчасти объяснить с
социологической и технологической точек зрения. Утрата семейных ценностей
пагубно сказывается на всех уровнях общества. Детям сложно выработать в себе
чувство преемственности и постоянства, когда самый главный институт их жизни
нестабилен. Стоит ли удивляться, что дети, родители которых развелись и которым
приходится приспосабливаться к условиям жизни в другой семье (или семьях),
вырастают релятивистами? (Однако эти же дети, став взрослыми, нередко создают
очень крепкие семьи, поскольку знают, сколь несчастными могут быть нестабильные
семьи. Как правило, это бывает наиболее заметно в церквах.)
Кроме того, автомобили, автомагистрали между штатами и воздушные путешествия
нарушают наше чувство дома. Совсем немногие взрослые сегодня живут там, где они
выросли. Однако раньше одно поколение за другим жило в той же самой округе или в
том же маленьком городке. Они могли чувствовать близость и поддержку большой
семьи. Жизнь в таком стабильном окружении и в близких отношениях со многими
людьми рождала чувство укорененности и общности. Сегодня ничего этого нет.
Несомненно, многим такие тесные общинные рамки казались удушающими. Это,
вероятно, справедливо и в отношении первых поселенцев Америки, оставивших свои
родовые селения в поисках свободы на диких просторах Америки. Так думали и
первопроходцы, чья «охота к перемене мест» определяла границы новых осваиваемых
земель. (Книги Лоры Ингелз Уайлдер прекрасно представляют американскую культуру
и семейные ценности, но замечали ли вы, как часто семья, о которой
рассказывалось в книге, — не имея таких благ, как автомобиль или автомагистраль,
— переезжала/?)
Но вместе с тем первопроходцы работали сообща и делали ставку на крепкое
семейное ядро. Американская культура нашла способ совместить общинность и
семейный дух с эгоцентрическим изоляционизмом. Сегодня, впадая в крайности —
подчиняясь группе или самоизолируясь, — мы часто теряем это важное равновесие.
Модернизм, исходя из своих социальных посылок, сплачивал общество. Единство
достигалось путем отказа от традиций прошлого во имя прогресса. Технологическая
стандартизация постепенно разрушила чувство локальной идентичности.
Государственные типовые супермаркеты вытеснили мелкий частный бизнес и местные
кафе с их домашней кухней: незатейливые рекламные щиты были снесены, чтобы
освободить место для стандартных McDonald's. В результате модернизации торговые
районы в маленьких городках, пригородах и больших городах выглядят практически
одинаково. Ведущие музыкальных радиопрограмм по всей Америке говорят с
одним и тем же акцентом. В современной Америке вся нация дружно смотрит одни и
те же телепередачи, слушает одинаковую музыку и предпочитает стандартную моду.
Если модернистические нововведения создали некое единство за счет утраты местной
индивидуальности, то постмодернистические нововведения тянут в противоположную
сторону. Если когда-то технология способствовала созданию единства, то теперь
она продвинулась так далеко, что способствует развитию многообразия. Единое
телевизионное пространство сплотило общество, которое стало зависеть от трех
государственных телевизионных каналов, обеспечивающих всю страну новостями и
развлекательными программами. В свою очередь, кабельное телевидение дает зрителю
возможность выбирать из огромного количества каналов. Широковещательное
телевидение уступает место ограниченному, где каналы нацелены на определенный
круг интересов и определенные слои публики.
Теперь у нас имеются различные каналы: научной фантастики, вестернов, комедийных
фильмов, спортивный канал, медицинский канал и новостной. Создается также
круглосуточный канал гольфа. Так что теперь поклонники гольфа (и страдающие
бессонницей) смогут двадцать четыре часа в сутки испытывать радостное
возбуждение, наблюдая за тем, как другие играют в гольф. Некоторые каналы
привлекают исключительно женщин, черных или латиноамериканцев; другие —
христиан. Однако этим потенциал кабельного телевидения далеко не исчерпывается.
Большая часть кабельных каналов заполняет время показом старых программ,
бесконечно повторяя эпизоды из «Энди Гриффитца» {Andy Griffith) или «Острова
Гиллигена» (Gilligan's Island) (в постмодернистической манере сохраняя традиции
прошлого). Новая волоконно-оптическая технология скоро позволит иметь сотни
дополнительных каналов, что приведет к еще большему делению теле-аудитории.
Местные общины, стимулируемые постмодернистическим движением в защиту истории,
очищают от пластиковых фасадов здания в деловом центре города и восстанавливают
их в былом великолепии. Рекламные щиты, неоновые огни и рестораны быстрого
обслуживания берутся под специальный контроль с целью придания им местного
колорита и региональной индивидуальности. Однако такие постмодернистические
устремления чаще всего касаются внешних сторон, а не сущности. (Нередко
тщательно воссоздается роскошный внешний вид здания девятнадцатого века, а
внутри располагается торговая зона.) И все же это положительные перемены на фоне
технологической стандартизации, уничтожившей историю и индивидуальность во имя
прогресса.
Деление, однако, есть нечто большее, чем многообразие или маркетинговый прием.
Люди находят свою идентичность не столько в себе, своей семье, общине или нации
в целом, сколько в группе, к которой они принадлежат.
Движение в защиту гражданских прав привлекло внимание к бедам расовых меньшинств
в Америке, сделало немало полезного для восстановления конституционных прав
чернокожих, а также научило другие меньшинства отстаивать свои особые права.
Вслед за этим в защиту своих прав стали выступать индейцы, латиноамериканцы и
американцы азиатского происхождения. Затем феминистическое движение объявило
женщин угнетенной социальной группой, чьи гражданские права всячески попираются.
Следующими, кто представил себя как угнетенное меньшинство, были
гомосексуалисты. Далее хлынул поток других меньшинств — инвалиды, ветераны
Вьетнамской войны, жертвы СПИДа, — каждое из которых заявляло о дискриминации и
требовало федеральных компенсаций.
Между тем, сама американская политика подверглась разделению на несколько
уровней. Когда сошли со сцены две мощные влиятельные партии, политика
превратилась в поле боя отдельных групп, отстаивающих свои интересы. Активные
защитники окружающей среды сражаются с торговой палатой; противники
использования ядерной энергии, негритянские активисты, коалиции по защите прав
гомосексуалистов, феминистические организации и другие общественные группировки
с помощью лобби и демонстраций осуществляют огромное политическое влияние,
далеко превосходящее их численность.
Я не имею ничего против групп по интересам. Именно так осуществляется политика в
эпоху постмодерна, и христианам придется научиться играть в эти игры. Движение
против абортов принимало участие в демонстрациях, проводило агитационную работу
и, таким образом, оказывало политическое воздействие. Христианское крыло по
борьбе с абортами сделало чрезвычайно много, чтобы приостановить гораздо более
влиятельную фракцию защитников абортов.
И все же такое политическое деление не обходится без проблем. Оно уничтожает
всякие общие основания для рассуждений или убеждений. Защитники среды и
работники леса, Американский союз гражданских свобод и фракция по борьбе с
порнографией практически не имеют общего основания для рассуждений. Противники
абортов знают, как сложно обсуждать этот острый вопрос с воинствующим защитником
свободного выбора. Библейская мораль, конституционное право на жизнь, факты
научных исследований внутриутробного развития, жестокая технология абортов — все
эти объективные вещи не имеют никакого веса для тех, чье мировоззрение не
предполагает объективного абсолюта, кто не принимает никакого иного морального
критерия, кроме как свободный выбор женщины, для тех, кто строго придерживается
политической линии феминистического движения.
Поскольку такие особые группы по интересам не имеют ни общей философии, ни
общего языка, они не могут ни убедить друг друга, ни даже достичь компромисса.
Они могут лишь оказывать политическое давление друг на друга. Кто-то выигрывает,
кто-то проигрывает, и эти политические баталии зачастую бывают безобразными и
жестокими. Деление общества превращает группы во враждующие лагеря, настраивая
молодых против старых, черных против корейцев и латиноамериканцев. Возрождение
классовой борьбы ведет к тому, что бедные, средний класс и богатые обвиняют друг
друга в своих экономических бедах.
Дебаты по нравственным вопросам привели к «культурной войне», которая расколола
политические партии, педагогические комитеты и даже церкви. Лейт Андерсон
указывает на то, что «культура и Церковь вступают в новый век, век великого
разобщения и беспрецедентного разделения, поляризации, разделения и вражды».
Андерсон предполагает, что «Церковь двадцать первого века ожидает раскол не
столько по вопросу метода Крещения, сколько по другим вопросам, таким как
расовая свобода, финансы, аборты, гомосексуализм, роль мужчин и женщин». Люди
будут иметь твердые убеждения относительно нравственных вопросов, но у них будет
все меньше и меньше возможности обратиться к некой общей истине.
Христиане также стали сегментом общества, вместо того чтобы быть неотъемлемой
частью культуры. Церковь постепенно превращается в субкультуру. У христиан
имеются свои собственные книжные магазины, своя современная музыка, свои
телевизионные каналы и школы. Во многом христиане уже сформировали культуру,
параллельную светской культуре. Хотя христиане не столько ушли со светской
арены, сколько были вытолкнуты с нее, превращение христианства в гетто следует
рассматривать как часть общей разъединяющей тенденции, характерной для
постмодернистической культуры.
Доминирующие идеологии часто запирали религиозные меньшинства в замкнутые гетто.
Превращение религии в очередную субкультуру — это еще один способ сместить
христианство и заглушить его аргументы. («Вы, противники абортов, только и
стараетесь навязать другим свою религию».) С другой стороны, у религиозной
сегрегации могут быть неожиданные последствия. Гетто, в которое были загнаны
евреи, служило средством преследования, однако побочным эффектом этого явилось
создание крепких, жизнеспособных еврейских общин. Возможно, нечто подобное
ожидает христиан.
Многие предполагали, что христианство станет непонятным «модернистическому
мышлению», и что все идеи о сверхъестественном постепенно просто исчезнут. Это
еще одно несбывшееся пророчество модернизма. Постмодернистическое общество все
же отводит христианству какое-то место. В своем культурном пространстве
христиане могут обрести более тесную связь друг с другом и укрепить чувство
общины, делая Церковь более зрелой и более верной.
Культурный синкретизм
Доктрина культурного синкретизма способствует еще большему разделению общества.
Интеллектуалы концентрируются на плюрализме и продвигают постмодернистическую
посылку о том, что многообразие — это благо. Они клеймят к тому же западную
цивилизацию за ее одержимость абсолютными понятиями и универсальными принципами,
неизбежно ведущими к расизму, империализму, сексуальной дискриминации,
человеконенавистничеству и к нескончаемым постмарксистским порокам. На сегодня
университеты и их сферы влияния — государственные школы, средства массовой
информации и политика на всех ее уровнях — разрушают концепцию унитарной
американской культуры, пытаясь основать «многокультурное» общество.
Домодернистические нации способствовали развитию своих собственных культур — что
им еще оставалось? Модернисты подорвали авторитет культуры ради объективного
научного исследования, одинаково применимого ко всем культурам. Модернистическая
технология и прогрессивное образование отвергли и уничтожили «неразвитые
народы», традиционные культуры Африки и Азии. Имеете с тем, племенные народы с
радостью восприняли улучшенное медицинское обслуживание и более высокий уровень
жизни, которые дала модернизация. Как в домодернистическом мире, так и
модернистическом предполагалось, что образование должно предоставлять
объективную информацию.
Впрочем, ни домодернистический мир, ни модернистический не заостряли слишком
много внимания на «культуре». Группа людей обладала неким наследием и обычаями.
Никто не рассматривал «культуру» в постмодернистическом смысле этого слова,
определяющем нашу идентичность и обусловливающем все, что мы думаем и делаем.
Вместо этого люди говорили о «цивилизациях», скорее подразумевая под этим
активные достижения определенного общества, чем пассивные социальные силы. Слово
«культура» как некая органическая, всеобъемлющая социальная сила и идентичность,
по сути деля, является современным термином, концепцией, заимствованной из
общественных наук. (Это ведущая наука в постмодернизме, так же как естественные
науки в модернизме.)
Америка всегда была «многокультурным» обществом, состоящим из переселенцев со
всего света. Даже девиз Соединенных Штатов — «е pluribus unum», т.е. «один из
многих». Так же как разные штаты объединились в единое государство, люди разных
национальностей и этнических групп слились в одну нацию. Иммигранты всегда были
свободны в выборе культуры, но для того чтобы приобрести гражданство, им было
необходимо пройти интенсивное обучение идеалам демократии. Американские принципы
свободы, равенства и самоуправления считались универсальными. Это исключительно
американское наследие было не столько культурой, сколько «метакультурой»,
системой, позволяющей представителям разных народов объединиться в единое целое.
Выходцы из Ирландии, Польши и Китая, иудеи и католики, черные и белые — все
могли быть патриотами Америки. То, являешься ли ты американцем, зависело от
степени твоей веры в обязательные конституционные принципы, а не в этническую
идентичность.
Разумеется, выучив английский, иммигранты впитывали жизненный уклад соседей,
часто намеренно оставляя язык и обычаи «старого мира». Разница между людьми
разнообразных культурных слоев становилась все менее заметной, и мало кто
рассматривал такую ассимиляцию как потерю. Отдельные части старого наследия
сохранялись в семейных традициях и этнических праздниках; некоторые его аспекты
были благодарно приняты и вплетены в большой гобелен американской жизни.
Свидетельством тому является рост и популярность «национальных ресторанов». И
все же, как бы высоко переселенцы ни ценили свое культурное самосознание, они
вместе с тем культивировали американскую идентичность.
Идеалом был американский «кипящий котел», однако реальность не всегда
соответствовала ожиданиям. Некоторым группам пришлось столкнуться с предвзятым
отношением и стать изгоями в американской культурной жизни. Многие народы
переселялись в Америку в надежде обрести свободу от национального гнета. Однако
те, кого привезли из Африки, нашли не свободу, а рабство. То, что нация,
приверженная свободе и равенству, поддерживала рабство и расизм, является
трагической страницей американской истории. Рабство, основанное на расовых
отличиях, разожгло Гражданскую войну, которая чуть не уничтожила американскую
нацию. Расовые проблемы по-прежнему мешают осуществлению «американской мечты».
Модернистическое движение в защиту гражданских прав, например, движения Мартина
Лютера Кинга младшего, ратовало за консолидацию. Черные американцы должны иметь
такое же избирательное право, такое же образование и такие же экономические
возможности, как любой другой американец. У них была та же цель, что и у других
групп иммигрантов — полное слияние с американской жизнью.
Постмодернистическое движение в защиту гражданских прав, например, движение
Малькольма Икс (Malcolm X), напротив, выступает за разделение общества. В 1960-е
годы двадцатого столетия многие чернокожие, озабоченные медленным ходом реформ,
начали всячески подрывать доминирующее общество «белых». Они приняли черный
национализм — их идентичность была исключительно расовой и заключалась в
возрождении африканской культуры. Другие идеологии, такие как ислам и
постмарксизм, громили «национализм черных». Если домодернистический сепаратизм
был способом дискриминации «черных», то постмодернистический сепаратизм
считается благом.
Движение, которое началось с нападок на само понятие расовых критериев, теперь
потребовало расовых квот. Те, кто когда-то участвовал в демонстрациях за
смешанные школы, теперь требовали отдельных «африканских специализированных
школ» для чернокожих детей. Призыв Мартина Лютера Кинга к равноправию и
обществу, лишенному расовых предрассудков, перерос в требования программ
поддержки и конструктивной деятельности.
Чтобы не отстать от времени, академический мир принял этот сепаратизм во имя
многообразия. Пока другие группы требовали «гражданских прав» (теперь означающих
скорее право на отделение, а не на включение), их требования стали частью
научных исследований и учебных планов. Поскольку «черные» были сегрегированы,
университеты разработали программы интеллектуальной конструктивной деятельности.
На занятиях по литературе стали изучать творчество чернокожих писателей,
учебники стали подчеркивать достижения «черных» американцев, а в колледжах
открылись «черные» отделения. Когда стали протестовать феминистки, «канон»
школьной литературной классики пополнился произведениями авторов-женщин и
женские курсы стали новым академическим предметом. Теперь и другие группы
настойчиво требуют такого же отношения. В некоторых университетах имеются
отделения, где изучают испанский и азиатский этносы, гомосексуализм и мужчин
вообще.
Чтобы отобразить «многокультурное сознание», школы не только создали новые
учебные дисциплины, но и переработали уже имеющиеся. Это культурное разнообразие
передает отдельный цикл лекций. «Лживые белые европейские люди» уже не могут
определять учебные планы. Учебники должны отражать равенство полов и взгляды
меньшинств. Во многих университетах студенты, прежде чем закончить процесс
обучения, должны пройти курс «межкультурной этики». Сегментация знаний и
культурные ограничения изменяют саму природу интеллектуального образования.
Печально, что вместо того чтобы рассматривать другие культуры сами по себе,
профессора часто показывают их через искаженную призму постмарксизма. Классовая
структура западной цивилизации скорее изображается как наследие «гнета», а не
наследие свободы и независимости. Культура Запада очерняется, а другие культуры
идеализируются — при этом искажаются оба наследия. В то время как развивающиеся
страны хотят учиться у Запада, Запад отказывается от своего собственного
интеллектуального наследия.
В научных кругах то, что стояло в стороне, переместилось в центр. Судя по всему,
постмодернисты культивируют «роман с маргиналами» и, защищая угнетенные
социальные группы, которые не допускаются к власти, претендуют на нравственный
авторитет. Отождествляя себя с группами, находящимися за пределами официальных
культур, постмодернистические интеллектуалы сами переступают эти культурные
границы. Подрывая привычные принципы распределения власти, эти ученые борются за
права обездоленных. Если прежняя наука была «европоцентричной», представляя
знания с позиций западноевропейской цивилизации, то новая наука станет «афроцентричной»
и будет искоренять старые предрассудки, насаждая новые. «Патриархату» будет
противостоять «матриархат».
Страстно желая защитить все угнетаемые меньшинства, многие университеты сегодня
еще больше раскалывают их. После тяжелых битв за интеграцию высшего образования,
сегодня мы видим новую сегрегацию университетов. У расовых меньшинств, как
правило, имеются свои общежития, отдельные столовые, отдельные студенческие
организации, отдельные учебники и отдельные выпускные церемонии. Программы
позитивной деятельности основывают на расовой принадлежности прием студентов и
распределение стипендий. Так, квалифицированных студентов из меньшинств
бессовестно убеждают в том, что они не смогут успешно продолжить образование,
опираясь только на собственные заслуги. И хотя целью всего этого культурного
синкретизма является развитие толерантности, в университетских городках сегодня
расовых столкновений и вражды наблюдается больше, чем когда-либо.
Одержав столь существенные победы в сфере высшего образования, многокультурное
образование проникает в среднюю и начальную школу. Отдание чести знамени,
сочинения на тему американской культуры, занятия по свободному
предпринимательству в экономике и патриотические собрания, которые все еще свежи
в нашей памяти, сегодня преданы забвению. Авторы учебников проводят «чистку»
исторических текстов, освобождая их от «американской мифологии», и говорят о
темных сторонах американской истории (рабстве, массовом уничтожении индейцев,
«баронах-разбойниках» капитализма, несправедливых войнах). Особое внимание
уделяется вкладу чернокожих, женщин и различных этнических групп. Школьники
отмечают китайский Новый год и Cinco de Mayo (День независимости Мексики).
Народы всегда распространяли свою собственную культуру; насколько странными и
бессмысленными казались бы попытки делать это с чужими культурами. Если изучать
чужие культуры важно и необходимо, то принадлежать к многокультурной среде —
значит не иметь собственной культуры.
Безусловно, изучать другие цивилизации и языки, ценить чужие обычаи — дело
чрезвычайно важное, однако постмодернисты лишь скользят по поверхности этих
культур. Мало кто из постмодернистов изучает истинную историю этих культур или
делает антропологический анализ обычаев и системы ценностей. (Иначе студентам
пришлось бы узнать о строгих моральных устоях и нефеминистической роли женщин в
африканских этнических группах и деревнях Гватемалы.) Изучение иностранных
языков сведено к минимуму, хотя по признанию самих постмодернистов язык является
ключом к культуре. В настоящем виде многокультурное образование предлагает
идеализированные культурные стереотипы, некий вариант западного представления о
«благородных дикарях».
Культурный синкретизм, несомненно, ведет к релятивизму — если каждая культура
мыслит по-своему, то ни одной из них (и особенно моей собственной) не может
принадлежать монополия на истину. Однако если бы школы, вместо того чтобы
ограничиваться поверхностным изучением, глубоко и тщательно исследовали эти
культуры, выяснилось бы, что далеко не все культуры мыслят по-
разному. В действительности между культурами существует определенная степень
согласия, особенно в тех областях, которые постмодернисты считают немодными,
например, в области моральной ответственности.
Кроме того, весьма размыто само определение понятия «культура». Разве женщины
составляют не ту же культуру, что и мужчины? Что касается воспитания детей, то
женщины в гораздо большей степени, чем мужчины, ответственны за передачу
ценностей своей культуры. Различия между мужчинами и женщинами, которые
феминистками поначалу отрицались, а затем преувеличивались, не являются
свидетельствами разных культур, поскольку женщины и мужчины пребывают в одной
культурной среде. Также сомнительно, что гомосексуалисты — как правило, богатые
и влиятельные люди — составляют отдельную культуру. «Черные» американцы
действительно имеют некоторые культурные особенности в силу того, что общество
«белых» на протяжении долгого времени отделяло их от себя. И все же, как
утверждают те, кто побывал в Африке, эти афроамериканцы в любом случае скорее
американцы, чем африканцы.
Общеамериканскую культуру иногда разделяют на «субкультуры». Тинейджеры,
этнические группы, гомосексуалисты, компьютерные хакеры, поклонники «Звездной
дорожки» и другие группы по интересам могут рассматриваться как отдельные общины
со своими обычаями и характерными особенностями. Но все-таки люди из одной
группы, совпадающие по «стилю жизни» (еще один постмодернистический термин), не
составляют культуру в полном смысле этого слова. Разумеется, тинейджеры и фанаты
«Звездной дорожки» имеют свой собственный язык, однако сленг тинейджеров и
жаргон научной фантастики, в сущности, — микроязыки ad hoc, которые не
отличаются от их родного языка. Компьютерные хакеры, безусловно, категория
особая, однако их объединяет отнюдь не любовь к компьютерам; скорее уникальные
личностные свойства привели их к общему увлечению компьютерами и родству душ.
Тот факт, что каждый человек в отдельности может принадлежать к нескольким так
называемым субкультурам одновременно, говорит о том, что постмодернисты
преувеличивают различия субкультур. «Черный» тинейджер вполне может
интересоваться компьютерами,
увлечься традициями «Звездной дорожки» и быть гомосексуалистом.
Вместе с тем менталитет, разделяющий всех на группы, несомненно, способствует
поляризации и разделению общества. Юриста Кларенса Томаса, чернокожего человека,
критикуют за его консерватизм — он не «думает как черный». Интересно, что это
значит? Разве он в меньшей степени «черный», если он не либерал? Обязаны ли
«черные» думать как-то по-особенному? Согласно канонам постмодернизма, те, кто
поступают как личности и чье мышление отличается от мышления их группы, часто
подвергаются жесткой критике за подрыв групповой солидарности. И наоборот —
члены групп часто подавляют свою индивидуальность и истинные взгляды, чтобы
«соответствовать» группе.
Хотя все это нацелено на культивирование терпимости (пожалуй, единственный
нравственный абсолют в постмодернистической идеологии), деление людей на
взаимоисключающие культуры скорее создает нетерпимость. «Шаблонное мышление»
(пользуясь термином Оруэлла), укоренившись в обществе, может привести к
катастрофическим результатам, что и наблюдается во всем мире.
Постмодернистическая сегментация общества не ограничивается только Соединенными
Штатами. Советская империя, как и Соединенные Штаты, была многонациональным
государством с единой всеохватывающей идеологией. Но как только эта идеология
потерпела крушение, этнические группы, составлявшие Союз, развязали кровавые
бойни друг против друга, сея ненависть и вражду. Югославия также была
многонациональной страной, однако межнациональные трения вылились в геноцид и
расчленение Боснии.
Бенджамин Барбер заметил, что «планета стремительно разваливается на кусочки и
одновременно неохотно соединяется снова». В то же самое время, как массовая
культура и мировая экономика соединяют мир (феномен, который он называет «McWorld»),
мы наблюдаем раскол мира на множество обособленных племен (феномен, получивший
название «джихад» — термин, заимствованный из мусульманской доктрины священной
войны).
«McWorld», по мнению Барбера, абсолютно безразличен к демократии и бурно
расцветает в условиях диктатуры. Последняя делает людей счастливыми, обеспечивая
их потребительскими товарами и неся благополучие за счет «независимости,
общности и идентичности». «Джихад», в свою очередь, прямо противоположен
демократии. Это образ мышления, полностью ориентированный на групповую
идентичность, общинность и солидарность. Это не простой национализм, ведь нация
— современное изобретение. Напротив, противоборствующие джихадовские группировки
— это скорее «культуры, а не страны; части, а не целое; секты, а не религии;
взбунтовавшиеся фракции и недовольные меньшинства, воюющие не только с понятием
глобализма, но и с национальным традиционализмом». Опасность джихада уже
очевидна на Ближнем Востоке, в Боснии и на всей необъятной территории бывшего
Советского Союза. Современные войны — это всегда средство для достижения цели;
джихад видит «войну не как политический инструмент, а как символ идентичности,
выражение общности, самоцель».
До возникновения современного национального государства большая часть населения
планеты была разделена на племена. Раскол общества на множество конкурирующих
культур — это формула трайбализма. Сегодня от Африки до Индии, от сербского
национализма до «стайного» сознания американских уличных банд, когда-то единое
общество раскалывается на отдельные враждующие «племена». Разделаться с
модернизмом и стать постмодернистом часто означает не что иное, как возрождение
первобытности.
Один критик как-то заметил: «Неверное понимание культурного синкретизма приводит
к "стайной" организации общества, что, в свою очередь, является источником
современного террора. Правильное понимание культурного синкретизма закладывает
основу общности, уважения и взаимопонимания». Концепция общности, универсальных
человеческих качеств, присущих всем людям без исключения, — именно то, против
чего направлены атаки постмодернизма. Если мы полностью являемся продуктами
нашей культуры, как рассуждают постмодернисты, если мы отделены друг от друга
«языковыми барьерами» так, что люди из разных культур не понимают друг друга, то
единственное, что нам остается — это сойтись с теми, кто похож на нас. «Уважение
и взаимопонимание предполагает наличие каких-то трансцендентных ценностей,
выходящих за рамки культуры, набор надкультурных аксиом, видение универсального
человечества».
Таким образом, христианство имеет гораздо больше оснований для «правильного
понимания культурного синкретизма», чем постмодернизм. Христиане верят в родство
всех людей на земле. Нас всех объединяет то, что мы сотворены по образу Божию, а
также грех Адама и искупление грехов Иисусом Христом. Церковь фактически
является одним из самых «многокультурных» образований в мире, существующих вне
времени и пространства, — единым и многообразным; она представляет собой
«великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и
колен, и народов и языков... пред престолом и пред Агнцем» (Откр. 7:9).
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
