|
Последние два столетия модернистическая мысль непрестанно атаковала христианство
во имя разума и идеалов гуманизма. Христианское богословие было списано со
счетов как суеверие, недостойное разумных и образованных людей. С христианской
моралью разделались как с репрессивной, основанной на страхе и осознании вины.
Подобно тому, как религиозные догмы были замещены догмами человеческого разума,
на смену религиозным ценностям пришли ценности человеческие. В соответствии с
этими гуманистическими посылками, человек, а не Бог, является мерой всех вещей.
Добро — не то, что установил далекий абстрактный Бог, а то, что служит
освобождению, развитию и прогрессу человечества. Вместо того чтобы быть
богоцентричными, мы должны стать человекоцентричными. Этот мощный
гуманистический импульс, зародившийся еще у греков и докатившийся до
Возрождения, достиг своего апофеоза в философии современных светских гуманистов.
Для библейского христианства это крайне опасный конкурент.
Однако если постмодернистическое мировоззрение разоблачает разум Просвещения, то
оно вместе с этим наносит смертельный удар и по гуманизму. Христиане наконец-то
могут порадоваться, — модернизм вышел из моды. И все же, подобно тому, как
постмодер-нистическая критика разума разрушает все основания для абсолютной
истины, включая библейскую доктрину, постмодернистический антигуманизм сокрушает
человека как такового, нападая на личность и само понятие индивидуальности.
Христиане, верующие в бессмертие души и ценность каждого человека, в свете того,
что он — носитель образа Божия, и в свете Божией любви к нему, не могут не
возражать.
И снова христиане становятся свидетелями того, как последние новомодные
идеологии расправляются со своими старыми врагами — только для того, чтобы
сдаться на милость новому победителю. На протяжении двух столетий христианство
подвергалось атакам со стороны рационализма и гуманизма. Однако теперь, когда
разум и гуманизм заняли оборонительные позиции, христианам парадоксальным
образом приходится вставать на защиту как ценности разума, так и ценности
человека. Хотя христиане могут прибегнуть к постмодернистической критике
гуманизма, чтобы вымести последние крохи модернизма, новый враг может оказаться
куда опаснее прежнего. Сегодняшнее состояние человека можно обобщить словами из
песни молодой рок-певицы:
«Я принадлежу пустому поколению. Я ни во что не верю. Я не отношусь ни к одной
группе, традиции или чему-либо подобному. Я потеряна в этом огромном, огромном
мире. Я — человек из ниоткуда. Я совершенно не имею идентичности».
То, что выразила эта певица, принимается большинством постмодернистов как
позитивное кредо. Они рассматривают эту свободу от идентичности как
окончательное освобождение. Вместе с тем, ее слова должны звучать для христиан
как трагедия, бедствие. Ведь без идентичности, веры и традиции она — не только
представительница пустого поколения. По ее же собственным словам, она потеряна в
этом огромном мире.
Постмодернистический менталитет может возыметь большое влияние на человека и его
идентичность. Если нет ничего абсолютного, если истина относительна, то
стабильность и смысл жизни в высшей степени эфемерны. Если реальность — это
искусственное построение общества, то нравственные ориентиры — это лишь маски,
за которыми прячется деспотическая власть, а индивидуальность и идентичность —
лишь иллюзия.
Постмодернистические идеи во многом формируют условности современного общества.
По мере развития электронной технологии, телевидения и компьютерной техники
увеличивается угроза выхолащивания и усреднения человеческой личности. Высокие
технологии представляют собой реальную угрозу для человеческой идентичности.
Новые способы мышления, открытые в связи с новыми технологиями, грозят нанести
смертельный удар по последовательному мышлению, а вместе с ним и по целостному
сознанию
вообще. По мере того как массовая культура становится все более и более
безликой, человек растворяется в некой массовой ментальности, приносит себя в
жертву идентичности группы. Таким образом, человек теряет свое «я». В то время
как постмодернисты полагают, что утрата идентичности, несомненно, сулит свободу,
христианам приходится иметь дело с последствиями этой утраты.
Критикуя человеческое
«Одним из наиболее ужасающих фактов постмодернистического общества является то,
что оно полностью приемлет эфемерность, фрагментацию, отсутствие закономерностей
и хаос», — говорит Дэвид Харвей. Модернизм также признавал фрагментацию и хаос,
однако при этом он боролся с беспорядком и бессмыслицей, привнося в общество
упорядоченность. Как показывает Харвей, «постмодернизм не пытается преодолеть,
победить беспорядок или хотя бы определить те "вечные, неизменные" элементы,
которые лежат в его основе. Постмодернизм плывет, или даже "барахтается" в
потоке фрагментарности и хаоса, как если бы в этом и заключался окончательный
смысл бытия».
Сабина в «Невыносимой легкости бытия»; Энди Уорхол с его культивированной
поверхностностью, скользящий по волнам современной моды; компьютерные панки,
которые живут в своих компьютерах и своем видеомире; бродяги, отказывающиеся от
жилья, предпочитающие жить на оживленных и опасных улицах города, — все это
образцы, которым следует постмодернистическое человечество.
Современный научный мир шаг за шагом деконструирует человека. Если целью
модернизма было разрушить Бога, то постмодернизм, как показывает Дэвид Левин,
предпринимает следующий шаг. Сохраняя идею об умершем Боге, он ставит своей
целью уничтожить человека как такового. Новым пониманием человеческого существа
мир в большей степени обязан немецкому экзистенциалисту Мартину Хайдеггеру.
«Тому периоду, который мы называем модерном, — говорит Хайдеггер, — был присущ
взгляд на человека как центр и меру всех вещей». Хайдеггер верно подмечает, как
модернизм связан с гуманизмом. Вследствие этой связи критика модернизма
неизбежно перерастет в критику гуманизма.
Именно из недр запутанной философии Хайдеггера проистекает большая часть
современной постмодернистической теории. Как утверждают исследователи, Хайдеггер
стремился создать новый гуманизм, который, в сущности, есть не что иное, как
антигуманизм. Как отметил Дэвид Левин: «"Гуманизм" Хайдеггера полностью открыт:
он освобождает человека и помещает его в лоно "открытого Бытия", что, по сути
дела, лишает его всякой точки опоры». Если экзистенциалисты эпохи модерна
продвигали идеи активного созидания смысла, то Хайдеггер говорил лишь об
«открытом» существовании, принимая отсутствие объективного смысла и культивируя
пассивную «открытость» ко всякому новому опыту. Подлинный опыт «бытия» приходит
не оттого, что мы конструируем свой смысл жизни, а в силу того, что мы лишаем
наш опыт «центричности», то есть убираем из него всякие неизменные, абсолютные
элементы.
Далее Хайдеггер направил свои атаки против самой концепции универсального
человека, концепции, возвышающей «человечество» над природой, отдельными людьми
и культурой. Как пояснял Левин, «человек не может оставаться единственной мерой
всех вещей, поскольку он безосновательно "превозносится", нетерпим к различиям,
пренебрегает экологией и устанавливает тоталитарные режимы». Теперь, по
убеждению Хайдеггера, человек уже не в центре вселенной. Центра нет вообще.
Согласно Патриции Во, термин «постмодернизм» был впервые употреблен в
литературной критике в 1950-х годах. С его помощью было описано творчество
американского поэта Чарльза Олсона как «новый неантропоцентрический жанр, в
котором антигуманизм Хайдеггера ставил "человека" в положение простого существа,
во всем равного любому другому объекту» (антропоцентрический — полагающий
человека центром вселенной и высшей целью мироздания. — Прим. ред.). Убеждение,
что человек ничем не отличается от «любого другого объекта», неразрывно связано
с двумя основными идеологическими мотивами постмодернизма: охраной окружающей
среды и политическим радикализмом.
Если модернизм стремился упрочить человеческий контроль над природой, то целью
постмодернизма является возвышение при-
роды за счет человека. И хотя забота об окружающей среде — дело похвальное,
многие постмодернистические ученые в этой области впадают в антигуманистские
крайности. Дэвид Браун, бывший глава клуба «Sierra», заявляет, что вред,
наносимый жизни человека, ничуть не более трагичен, чем вред, наносимый
окружающей среде. «Конечно, печально, когда на войне гибнет молодой солдат,
однако эта потеря ничуть не серьезнее того вреда, который человек наносит горам
или пустыне». Активист финской партии зеленых Пентти Линкола доказывает, что
человек — это ошибка эволюции, раковая опухоль на теле земли. Сам Линкола не
скрывает, что его больше заботит судьба вымирающего вида насекомых, чем
выживание голодающих детей в Африке.
Экстремизм в области защиты окружающей среды дал толчок движению за права
животных. В мире, лишенном абсолютов, нет основания говорить о том, что человек
лучше какого-либо другого вида. Притязания на превосходство одного вида над
другим получили название speciesism, что морально эквивалентно расизму. Как
утверждает Ингрид Ньюкирк, президент Общества за этическое отношение к животным:
«Крыса — это и свинья, и собака, и мальчик». Этим она показывает, что ребенок
ничуть не лучше собаки, свиньи или крысы и не должен иметь над ними никакого
превосходства.
В свете всего вышесказанного неудивительно, что дети стали мишенью
постмодернистической политики. Аргументы защитников окружающей среды легли в
основу ограничения мирового населения, ограничения рождаемости. Новый
антигуманизм, в сущности, направлен против детей, поскольку считается, что
каждая новая жизнь — это новые проблемы, истощение природных и родительских
ресурсов. Мы уже почти не слышим классического аргумента, что ребенок — сам по
себе ресурс, бесценное приобретение для человечества.
Таким образом, мы имеем «право на аборты» — способ избавиться от детей, как
основной политический лозунг. Вера в «право на аборты», возможно, является
главной характеристикой постмодернистической «чуткости». Новый антигуманизм
находит выражение в новой радикальной политике.
Как полагают постмодернистические мыслители, модернизм и гуманизм привели к
разгулу тирании. «Мы достаточно хорошо знаем модернистическую эпоху и видим, как
гуманизм, основанный на разуме, который (хоть и способствовал росту свободы)
произвел, распространил и даже узаконил принципы отчуждения и тирании, — говорит
Дэвид Левин. — В условиях постмодерна, что отчасти является вопросом сознания,
уже невозможно верить в прежнее видение разума и '.'человека" с его гуманизмом».
Постмодернистические теоретики ошибочно ассоциируют угнетение как порождение
гуманизма с западным капитализмом и демократией, а не с марксизмом, где все это
действительно присутствовало. Следует помнить, что многие западные академики
являются социальными конструктивистами, убежденными, что социумы конструируют
воспринимаемую ими реальность. Этот взгляд прекрасно сочетается с теорией
Маркса, у которого социальные конструктивисты в большом долгу. Несмотря на то,
что классический марксизм дискредитирован как модернистическая
социально-экономическая теория, западные интеллектуалы этим фактом ничуть не
смущаются. Постмодернисты считают себя «постмарксистами».
Вот как объясняет это Дэвид Горовиц: «Никто уже не верит в революционный миф
пролетарского интернационала, однако дискредитировавшие себя парадигмы Маркса
были реанимированы его эпигонами в американском академическом мире. Толчком к
этому пробуждению явилось развитие постмарксистских теорий, которые недостающие
революционные элементы заменяют другими "угнетенными" группами — черными,
женщинами и гомосексуалистами. За всеми этими теориями лежит еще одна версия
конструктивистской идеи: социальная конструкция расы, класса или пола создает
посылку, что эта группа "угнетаема". То есть женщин исторически не допускали к
исполнению определенных функций не вследствие биологических факторов, таких как
осложнения при родах (до изобретения современной медицинской техники), а
вследствие "патриархальности общества", определившего их роли так, чтобы можно
было угнетать их. Следует отметить, что радикальная теория на поверку является
не чем иным, как пренебрежением ценностью и достоинством человека... В
соответствии с радикалистским взглядом, общество не отражает ни природу, ни
историю. Кроме того, люди никак не влияют на свою историческую судьбу. Они лишь
социальная конструкция».
Марксисты, захватившие власть в Советском Союзе, считали индивидуальность
буржуазным представлением, проявлением классового стремления к независимости,
частной собственности и свободной экономике. Целью коммунизма было уничтожение
всякой индивидуальности в пользу коллективного, общинного сознания. Школы
поощряли групповые соревнования вместо индивидуальных. Социалистический реализм
изображал людей как выразителей классового сознания, а не как носителей
индивидуальности. Повсюду насаждались конформизм и классовая солидарность;
индивидуальность же всячески подавлялась.
Постмарксисты также стремятся сокрушить представление о человеческой
индивидуальности. Н.П. Риччи так обобщает критику индивидуальной идентичности,
высказанную в работах Ролана Барта, Мишеля Фуко и Жака Деррида: «В современной
теории идентичность, то есть индивидуальность, самоидентичность, рассматривается
как конструкция... образованная причинной взаимосвязью, где сознание является
следствием, а не причиной». Конечно, мы ощущаем себя индивидуальностями,
обладающими собственными мыслями и опытом. Между тем, поскольку наша жизнь
социально детерминирована, а мысли формируются речью, подобная индивидуальность
— это иллюзия.
Такие концепции как нравственная ответственность и индивидуальная свобода —
также иллюзии, навязанные западной буржуазной культурой. Фуко пошел дальше,
утверждая, что «само понятие свободы — изобретение правящих классов». Демократия
дрессирует своих граждан, делая их полицией для самих себя. Люди, наивно верящие
в свободу, на самом деле более эффективно управляемы, чем живущие при
тоталитарных режимах.
Следует также помнить, что для постмодернистических теоретиков, исповедующих
«герменевтику подозрения», всякие социальные отношения — маска, прикрывающая
закулисную борьбу за власть. Поэтому угнетение столь свойственно всем социальным
институтам и языку, посредством которого они выражают себя. Таким образом,
индивидуальность должна быть деконструирована.
«Стать субъектом, быть подчиненным (англ. — to become subject), — говорит Н.П.
Риччи, — также значит делать субъектом, подчинить (англ. — subject), отдать
приоритет идентичности, авторству, собственности, направить сознание к источнику
истины, исключив при этом все отличное и "чужое"». Как правило, деконструкция
начинается с игры слов — здесь Риччи отождествляет слово subject (в значении
«субъективность») и глагол subject, имеющий значение «делать субъектом» или
«угнетать». Далее Риччи соотносит идентичность (в психологии) с другими
понятиями, которые постмодернистами преданы анафеме: собственность (в
капиталистической экономике) и авторство (в литературной критике).
(Постмодернистическая литературная критика стремится принизить «авторитет
автора». Истинные намерения Шекспира не имели ничего общего с тем, что он писал.
На самом деле Шекспир не творческий гений, наделенный яркой индивидуальностью;
он скорее является средством выражения в его произведениях многочисленных
социальных факторов. В произведениях Шекспира культурные ценности, включая
такие, которые порабощают женщин и узаконивают экономическую эксплуатацию,
находят свое наивысшее выражение. Именно по этой причине Запад «канонизировал»
его произведения, и они пользуются таким уважением.)
Постмодернисты атакуют гуманизм по двум направлениям. Они не только разоблачают
концепцию индивидуальности, но и концепцию универсального человечества. Так,
один деконструктивист заявляет, что местоимение «мы» — «форма грамматического
насилия».
«Форма, нацеленная на то, чтобы размыть отчетливые грани понятий "ты" и "она"
других культур посредством ложного обещания включения в универсальное
человечество. Поэтому мы должны отречься от формы "мы", этой
грамматико-политической категории, существующей не иначе как для того, чтобы
узаконить миф, стоящий на службе хищнических и тоталитарных культур. Вместо
этого мы должны принимать и поощрять любую форму культурного многообразия, не
прибегая к универсальным принципам».
Заметьте, что в этом аргументе против использования местоимения «мы» употреблено
местоимение шы». Остается только сокрушаться по поводу грамматико-политического
насилия, которому подвергают читателя: кто эти «мы», которым нужно «отречься от
формы "мы"»? Кто эти «мы», которые должны «принимать и поощрять любую форму
культурного многообразия»? Судя по всему, данный критик стремится лишь заманить
читателей в сети своей собственной тоталитарной культуры.
Однако сколь бы непоследовательной ни была его логика, суть очевидна: он
отвергает существование универсального человечества. Мы не должны даже
предполагать, что у людей есть хоть что-то общее. Ведь это было бы формой
угнетения, навязыванием своих принципов. Универсалий не бывает. И все же он
говорит о том, что «мы должны принимать и поощрять любую форму культурного
многообразия». Конечно, он игнорирует вопрос о том, как может существовать
культура, где не было бы «мы». Он также игнорирует то, что, уничтожая концепцию
универсального человечества, он уничтожает всякие основания для сострадания,
взаимопонимания и нравственности.
Когда американец встречает аборигена из Новой Гвинеи, между ними могут
возникнуть огромные культурные барьеры, однако поскольку оба — представители
человечества, у них будет достаточно общего. Им скорее всего свойственно любить
свою семью, они знают, что такое боль и радость, они оба испытывают чувство
благодарности и разделяют чувство морального долга. Они могут стать друзьями,
опираясь на этот общечеловеческий опыт. Они даже могут выучить другой язык (что
было бы невозможно, если бы язык являлся культурной тюрьмой). Постмодернисты
поклоняются культурному многообразию, однако если нет универсального
человечества, то зачем уважать людей другой культуры? Абориген может полностью
отличаться от западного человека, быть совершенно «другим» и чужим. Он может
быть «неким иным объектом». Если универсальных нравственных принципов не
существует, то зачем относиться к нему добродетельно, или, иными словами,
относиться к нему гуманно? Почему бы не относиться к нему как к собаке, свинье
или крысе? Если он так отличен от меня, если ключ к взаимоотношениям в том,
сколько я приобрету над ним власти, то почему бы мне не обратить его в раба?
Христиане, противники рабства, выступали против рабства с совершенно других
позиций, позиций равенства всех людей и рас перед Богом, поскольку все они —
представители универсального человечества. Антигуманизм постмодернистов не имеет
никаких оснований для того, чтобы служить оправданием каких-либо «человеческих
ценностей». Свобода, индивидуальность, чувство собственного достоинства — все
это социальные
конструкции. Сочувствие, доброта, альтруизм, любовь — это маски тоталитаризма.
Человек как индивидуальность поглощается культурой, культура же, в свою очередь,
поглощается природой.
Постмодернистические ученые подчеркивают важность «контекста», то есть помещения
автора или идеи в контекст времени, выявляя его связи с другими «текстами»,
составляющими суть той или иной культуры. Было бы интересно поместить Хайдеггера
в контекст его времени как человека, породившего антигуманизм и среди
академических теоретиков, и среди защитников природы. Ранее мы процитировали
Дэвида Левина, который сказал, что Хайдеггер критиковал гуманизм за то, что он
терпимо относился к тоталитаризму. Со стороны Левина это явное лицемерие, ведь
Хайдеггер был нацистом.
Активность Хайдеггера в нацистской партии и его ревностное отношение к своей
идеологии представляет в новом свете отрицание им человеческой индивидуальности,
разоблачение традиционных человеческих ценностей и поклонение природе и
культуре. Все эти постмодернистические концепции лежали в основе фашизма. Потому
неудивительно, что деконструктивист Поль де Ман также был апологетом нацизма.
Как постмодернисты, так и фашистские идеологи 1930-х годов исповедовали
радикализм не столько в экономическом, сколько в культурном отношении. Те и
другие отрицали человеческую индивидуальность ради культурного детерминизма.
Нравственные абсолюты они заменяли стремлением к власти. И, наконец, вместо
разума они руководствовались бесконтрольным эмоциональным импульсом.
Трансцендентного Бога они отвергали в пользу безличной, мистической природы.
В своей книге «Современный фашизм: уничтожение иудео-христианского
мировоззрения» я более подробно рассматриваю фашистскую идеологию, то, насколько
она противоречит Библии, а также ее возрождение в современной культуре и в
условиях постмодерна. Здесь же достаточно лишь упомянуть о том, что
иррационализм, культурный редукционизм и антигуманистские ценности уже однажды
были испробованы в истории, и это привело к катастрофе глобального масштаба. Но
фашизм, похоже, возвращается. В то время как коммунизм пал, в бывшей советской
империи новой демократии угрожает альянс экс-марксистов и националистов,
жаждущих построить в стране национальный социализм. Американские академики
называют себя постмарксистами, между тем их идеалы плановой экономики,
культивированный иррационализм и сведение социальных вопросов к культурным и
расистским аспектам более напоминают Муссолини, чем Маркса. Если марксизм — это
явление модерна, то фашизм — феномен постмодерна.
Всеми своими искренними устремлениями к защите угнетенных и политической
корректностью постмодернистические интеллектуалы, вероятно сами того не
подозревая, возрождают то мышление, которому мы обязаны мировой войной и
Холокостом. Возможно, постмодернисты полагают, что их благие намерения как-то
смягчат последствия того, что они пропагандируют. И все же, как предостерегал
Дэвид Хирш: «Распространители постмодернистической идеологии должны решить,
возможно ли разделаться с человеком в теории, не подорвав его ценности в
реальном мире».
Жизнь без идентичности
Нападки постмодернистов на индивидуальность и универсальную значимость человека
не ограничиваются лишь академическими лозунгами. То, как интеллектуалы мыслят о
человеке, отражается на жизни обычных людей в современных условиях.
Постмодернистическое общество, как и постмодернистические идеологии, прорастают
из-под обломков модерна. Блеск модернизма дискредитировал мудрость и традиции
прошлого, благодаря которым человеческая жизнь имела устойчивость.
Неудивительно, что людям, не испытавшим на себе воздействие традиции, не имеющим
корней в общественной жизни, не знающим, что такое стабильная семья, будет
сложно поверить в абсолютные ценности и незыблемые идеи.
Модернистические идеалы раздробили семью. Гипертрофированный индивидуализм,
столь присущий модернистическому мировосприятию, ударил в самое сердце семьи,
где каждый родитель занялся поиском своей личной, индивидуальной идентичности за
счет детей, которые, в свою очередь, оказались брошенными на произвол судьбы.
Парадоксально, что крайние формы индивидуальной автономии не способствуют
развитию нормальной идентичности. Напротив, она, как правило, формируется в
условиях крепкой любящей семьи. Неудивительно, что поколение, предоставленное
самому себе, бунтует против концепции индивидуальности.
Основным фактором, формирующим постмодернистическую ментальность, выступает
современная технология. Порожденная модернистическим рационализмом, она вполне
может положить конец всякому рационализму.
Нил Постман показал, как средства массовой информации формируют отношение людей
ко всем сферам жизни. Чтобы прочитать книгу в 300 страниц, требуются развитое
последовательное мышление, активная умственная деятельность и значительный запас
внимания. Чтение также формирует некоторую часть самосознания, ведь человек
читает в одиночестве, разбираясь со своими мыслями. Телевизор, в свою очередь,
выдает информацию быстро и не требует особых усилий со стороны зрителя, которого
увлекает поток массового сознания. Визуальные образы сменяют друг друга
стремительно, не создавая взаимосвязи или контекста.
Чтобы убедиться в этом, включите телевизор. Я проделал это сам. За пять минут на
канале CNN я увидел сюжеты об охоте на китов, о политических выборах, о скандале
на сексуальной почве и о бракосочетании в королевской семье. Затем последовала
реклама тематических парков, дезодорантов, шампуней и средств против грибка. В
других программах обзор политических событий перемежался вздохами по последнему
кинофильму. Последний видеоклип Мадонны сменили кадры о голодающих детях в
Африке. Телевидение разрушает всякое ощущение связности, последовательности и
цельности.
Кабельное телевидение подарило нам еще один способ просмотра «ящика», что
сказывается на нашем мышлении не менее губительно. Ввиду огромного выбора и
изобилия каналов, телезрители не останавливаются на каком-то одном. Вместо того
чтобы досмотреть программу до конца, большая часть зрителей «щелкают» кнопками
дистанционного управления, пробегая пятьдесят три канала и наслаждаясь
попеременно то заставками CNN, то MTV, то старыми вестернами, то каналом Sci-Fi,
то несколькими секундами черно-белого фильма с Фредом Астером, то новой шуткой
от Энди Гриффита и, наконец, возвращаются назад, чтобы досмотреть автокатастрофу
в кинофильме недели. Телевизионные «мыльные оперы»
обычно связаны традиционной сюжетной линией, однако они постоянно прерываются
рекламой. А то, как телевидение преподает факты в новостях, ток-шоу или
документальных фильмах, представляет собой ярчайшую характеристику
постмодернизма.
Реальные события, помимо всего прочего, подаются наполовину с вымыслом.
Неудивительно, что новое телевизионное поколение с трудом отличает истину от
выдумки, а интеллектуалы, вскормленные телевидением, доказывают, что, в
сущности, это одно и то же.
Нил Постман беспокоится о том, что технологическая среда подвергает нас
информационной перегрузке, и на нас обрушивается такое количество информации,
что мы вообще перестаем видеть в ней смысл. Дэвид Харвей отмечает, что
телевидение пестрит коллажами из бессвязных образов и похожих событий. В связи с
тем, что телевидение занимает главенствующее место в нашей жизни, все идеи
воспринимаются нами как одинаково хорошие. На место нравственности, разума и
истины приходят развлечения, удовольствия и чувственные наслаждения.
Телеэкран фактически стал новой метафорой, описывающей человека. Жан Бодрийар
говорит, что человеческий разум «похож на чистый телеэкран, место чередования
различных факторов».
Еще более точной метафорой может служить экран компьютера. Каждый компьютер
индивидуально подключен к глобальной информационной сети. На сегодняшний момент
мы можем говорить о возникновении целой субкультуры, состоящей из поклонников
компьютеров. Их называют «кибернетическими панками». Единственная цель их
существования заключается в том, чтобы пребывать в своей электронной виртуальной
реальности, заниматься виртуальным сексом и жить в виртуальном обществе. Они
стремятся, по словам одного исследователя, «ощутить слияние человека и машины».
В сущности человека уже не остается — остаются лишь вспыхивающие электронные
импульсы, выдаваемые нейронами.
Артур Крокер, сам будучи постмодернистом, свидетельствует, что ключевое
психологическое настроение постмодернистической культуры — это паника,
«свободное падение», как результат «потери объективного стандарта общественного
поведения... и отсутствия внутренней идентичности». Людям уже нет дела до
социальных институтов, они не признают никаких обязательств перед
обществом, поскольку «само общество становится плацдармом для циничной борьбы за
власть». Цинизм по отношению к внешним социальным стандартам сопровождается
утратой личных, внутренних устоев. «Исчезновение со сцены "эго", — считает
Крокер, — явная заслуга постмодернизма». Постмодернисты видят себя пассивными
сосудами, наполняемыми современной культурой. «"Эго" преобразуется в чистый
экран (обратите внимание на метафору) изможденной, но высокотехнологичной
культуры». При отсутствии внешних и внутренних стандартов остается лишь место
цинизму, панике и «свободному падению».
«Самая проблематичная вещь в постмодернизме, — говорит другой постмодернист, —
это психологическая посылка относительно личности, мотивации и поведения».
Фрагментация языка порождает шизофрению. Когда отсутствует внешняя система
координат, весь опыт сводится к «серии отвлеченных, несвязанных событий во
времени». Нет сконцентрированной самоидентичности.
Если абсолютные понятия отсутствуют в сфере объективного, то их нет и в сфере
субъективного. Не может быть никакой идентичности, осознания себя или чувства
единства с другими людьми. Если модернизм был активным, оптимистическим и
уверенным в себе, то постмодернизму свойственны пассивность, циничность и
неуверенность.
Дэвид Харвей воспринимает последствия существования без абсолюта с необычайной
честностью. Он спрашивает, как мы можем поступать последовательно, если нет
последовательной обобщающей теории мира?
«Самый простой постмодернистический ответ заключается в том, что если
последовательная теория репрессивна или иллюзорна (а посему обречена на
самораспад и забвение), нам совершенно не нужно строить какие-либо глобальные
планы. Единственно возможным решением является действенный прагматизм (по типу
Дьюи)».
Сегодня люди крайне нетерпимы к систематическому мышлению и абстрактным идеалам.
В современных дискуссиях — от церковных советов до Конгресса — преобладают
прагматические вопросы: что работает? что практически выгодно? Однако даже
прагматизм будет загнан в угол, если нет какой-либо «последовательной теории».
Ведь прагматические рассуждения также нуждаются в каких-то целях (что мы
намереваемся делать?) и ценностях (работает ли это так, как должно?), чтобы
планировать и оценивать действия. Все это опять возвращает нас к необходимости
абсолюта. Постмодернисты пытаются найти в своей теории хоть какое-то основание
для позитивной морали и политических действий, но не могут. Когда дело доходит
до усовершенствования мира, то, по их же собственному определению, «не стоит
даже и пытаться» делать это.
Остается единственная альтернатива — играть в те же самые игры, которыми занято
остальное общество. Поскольку социальные вопросы — это всего лишь «плацдарм для
циничной борьбы за власть», то хотя бы циничная борьба за власть возможна. Те,
для кого все социальные отношения сводятся к стремлению захватить власть, могут
стать прекрасными властителями. Освобожденные из-под спуда традиционных,
ограничивающих власть идеалов, таких как вера в истину, личная честность и
объективная мораль, постмодернисты могут свернуть горы в безжалостной
политической борьбе. Постмодернистические политики, вооружась своей философией,
могут манипулировать истиной как захотят (поскольку истины вообще не
существует). Они могут изменять свои высказывания в соответствии с аудиторией
(поскольку каждая группа строит свою реальность) и предпринимать какие угодно
шаги ради продвижения своей программы, беспощадно сокрушая оппонентов (поскольку
не существует ни идеалов, кроме прагматизма Макиавелли, ни ценностей, кроме
стремления к власти). Все это уже проявляется в виде порочной университетской
политики, «устранения консервативных кандидатов» и тактики национальных
политических кампаний. Связь такой национальной политики с философией фашизма
очевидна и должна служить реальным поводом для опасений.
Между тем, простые граждане очень просто становятся жертвой нового мышления —
ими легко манипулировать и управлять. Так как они лишены чувства идентичности,
постмодернистические лидеры навязывают им ролевые игры. Синди Шерман, к примеру,
предлагает серию фотоснимков, на которых сняты женщины из самых разных слоев
общества: тинейджер выглядит совсем иначе, чем домохозяйка или женщина с
ридикюлем. Однако это одна и та же актриса. Она перегримировывается и играет
разные роли. Все эти автопортреты не изображают Синди Шерман саму по себе; она
не имеет индивидуальности вне ролей, которые играет.
Это правда, что мы ведем себя по-разному в церкви, дома и на работе. С одними
друзьями мы пытаемся выглядеть умными, с другими — «своими в доску».
Постмодернистические теоретики пытаются показать, как мы вступаем в разные
«языковые игры» и «герменевтические сообщества». Мы используем наш
профессиональный язык для того, чтобы произвести впечатление на коллег и
начальство. Религиозный язык мы используем, когда хотим выглядеть благочестивыми
в церкви.
Классической, христианской и модернистической мыслью всегда признавался этот
элемент игры, однако при этом считалось, что какими бы играми мы ни занимались,
за ними всегда кроется одна-единственная подлинная идентичность. Классические,
христианские и модернистические моралисты, несмотря на все свои различия, тем не
менее, воспевали честность и осуждали лицемерие. Все они подчеркивали, как важно
быть последовательными в разных областях жизни, как важно сохранять верность
самому себе. Постмодернисты, напротив, настаивают на том, что не существует
идентичности вне той социальной роли, которую мы играем. Мы действительно разные
люди дома, на работе и в церкви.
Постмодернисты ставят стиль выше сущности. Абсолютных понятий не существует,
любой объективный смысл проблематичен, включая понятие абсолютной идентичности.
Форма гораздо более важна, чем содержание. Это относится не только к искусству
(что мы рассмотрим позже), но и к общественной жизни. По мнению Джонатана Рабана,
жизнь в городе — не что иное, как разыгрывание ролей. Все играют какую-то роль.
Каждый как-то влияет на стиль. Работник офиса надевает свою «униформу» и играет
роль местного бюрократа. После работы он играет в другую игру со своими
друзьями. Идет ли он в гей-бар или в «обычный», пытается ли он произвести
впечатление на женщин своим вниманием или мужественностью, выдает ли себя за
вольную птицу или пресыщенного жизнью циника, все это — игра. В течение дня он
играет несколько таких ролей.
Поскольку в современном обществе столь важное место уделяется форме, стилю и
групповой идентичности, постмодернистическая жизнь чрезвычайно податлива моде.
Постмодернистическое общество крайне озабочено тем, что в моде, а что нет. Смысл
жизни вертится вокруг «имиджа». Но моде, как известно, свойственно меняться.
Иначе она не смогла бы выполнять свою сортировочную функцию — отделять тех, кто
принадлежит к классу законодателей, от тех, кто плетется сзади. Если эра
классицизма определяла статус через должность (правитель, глава семьи,
священник), а эра модерна — через достижения (владелец собственности; миллионер,
добившийся успеха своими силами; знаменитый атлет), то постмодерн определяет
статус через стиль (правильное ношение одежды, выражение правильного отношения).
Так, современные подростки идентифицируют себя посредством музыки, которую они
слушают, и одежды, которую они носят, что, в свою очередь, делает их частью
группы. Один подросток сказал мне, что в его школе людей делят в зависимости от
того, какую радиостанцию они слушают. «Головорезы» слушают тяжелый металл,
черные слушают рэп, массы слушают поп-музыку, a FFA-субкультура слушает кантри.
Тинейджеры, чье самосознание еще формируется, естественно, стремятся к кому-то и
к чему-то принадлежать. Однако, не имея своей идентичности, они легко
приспосабливаются к групповому сознанию.
Взрослые не меньше чем дети подвержены воздействию окружающих. Молодые богачи
специально покупают товары только определенных фирм, едят только самые модные
блюда, для того чтобы соответствовать последней моде. Держаться моды — это
способ утвердить свой статус, отождествить себя с классом законодателей. В
постмодернистическом обществе люди, как правило, определяют себя через расовую,
этническую или половую принадлежность, а также через «сексуальную ориентацию».
Другие определяют себя посредством связи с «группами по интересам», такими как
движение в защиту окружающей среды, физические тренировки, защита прав животных
или естественное питание. Некоторые просто сливаются с группой, обретая свою
идентичность через группу, — еще одна пугающая параллель с фашизмом.
Однако стабильности не найти даже в групповой идентичности. Тогда как
традиционные объединения — семья, сельская община, церковь — давали ощущение
принадлежности к чему-то незыблемому, современная социальная жизнь
характеризуется крайней
изменчивостью. Мода меняется постоянно. Группы закрытого типа становятся
группами открытого типа. Друзья бросают друг друга, люди непрерывно меняют род
занятий, и даже семья становится чем-то лишним. Неудивительно, что те, кто попал
на современную социальную сцену, подвержены постоянному чувству страха.
Понравлюсь ли я публике? Смогу ли я найти свою любовь? Но если даже они находят
свою любовь, этим приверженцам постмодерна очень сложно посвящать себя кому-то
долгое время, поскольку у них отсутствует прочная внутренняя основа и поскольку
они слишком склонны к изменениям. И со временем они бросают друг друга. Эта
намеренная неустойчивость и непредсказуемость приводит к целому ряду
противоречивых побуждений. Как отмечает Артур Крокер: «Постмодернистическое
сознание крайне противоречиво; ему свойственны самые противоположные стремления
(к господству и свободе, глубокому пессимизму или безудержному оптимизму)».
Вопреки всем разговорам об уничтожении «эго», на самом деле постмодернизм
изолирует свое «я». Каждый оказывается запертым в своем недосягаемом мире.
Постмодернизм поощряет эгоизм без индивидуальности, субъективизм без
идентичности, вседозволенность без свободы. Несмотря на все разговоры о
культуре, постмодернизм не имеет своей культуры, поскольку все традиции и
нравственные ценности, определяющие культуру, преданы забвению. Постмодернисты
превозносят терпимость, плюрализм, разнообразие культурных форм, однако в силу
того, что они отрицают любые устои вообще, все разнообразие, в сущности,
превращается в ничто, а терпимость к разным культурам становится больше похожей
на фарс. Противоречия постмодернизма характеризуются стремлением жить без Бога,
в то время как лишь Он один способен спасти нашу человечность.
Два «я» в христианстве
Христиане могут ликовать по поводу того, что самоуверенный гуманизм
модернистической эпохи канул в Лету. Постмодернизм, однако, качнулся в другую
крайность, в антигуманизм. Модернистическая гордыня, конечно же, была
несостоятельна. Постмодернисты вполне оправданно расшатывают «эго», но как в
случае с разумом, так и в плане индивидуальности они заходят слишком далеко.
Библия учит, что невозрожденный человек грешен. Не имеющие веры «не тверды во
всех путях своих», и их мысли «двоятся» (Иак. 1:8). Помимо того, что мы склонны
к эгоизму, наша идентичность настолько замутнена, что мы еще склонны и к
лицемерию. Слово лицемерие буквально означает «разыгрывание какой-то роли»; для
греков лицемером был актер на сцене. Согласно принципам постмодернизма, мы все
лицемеры, мы все играем разные роли и читаем разные сценарии, не имея при этом
собственного «я».
Между тем, Иисус осуждает лицемерие (Мф. 23). Он ясно показывает, что лицемеры
непоследовательны в своих словах и поступках. Подобно постмодернистам мы больше
заботимся о наружности, чем о внутренней жизни. «Окрашенные гробы, — говорит
Иисус, — которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и
всякой нечистоты... так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри
исполнены лицемерия и беззакония» (Мф. 23:27-28). Вопреки всем постмодернистам,
Иисус настаивает на том, что у человека должно быть что-то «внутри».
Как утверждает христианство, человеческая идентичность не опирается на культуру,
какие-то группы, природную или индивидуальную автономию. Каждый человек имеет
бессмертную душу. Существует человеческая идентичность, переживающая даже смерть
и пребывающая либо в вечном осуждении, либо в вечном блаженстве. Именно душе мы
обязаны своей целостностью, и мы остаемся теми же людьми даже через 10 лет,
когда все атомы нашего тела сменятся новыми. Что значит иметь душу? Это значит,
что даже если мы играем роли и наши чувства и мысли постоянно меняются, мы, тем
не менее, остаемся самими собой.
Но вместе с тем наши души подвержены всякого рода порокам. Наша греховная
природа должна быть умерщвлена. Библия, подобно постмодернистам, говорит о
необходимости умереть для себя. Однако, в противоположность постмодернистам,
Библия также обещает искупление и воскрешение человека: «Зная то, что ветхий наш
человек распят с Ним, чтобы упразднено было тело греховное, дабы нам не быть уже
рабами греху... Если же мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с
Ним...» (Рим. 6:6-8).
Как пишет Павел, в Крещении мы соединены со Христом «подобием смерти Его... и
подобием воскресения» (Рим. 6:3-5). Наш Спаситель вознес наши грехи на крест в
Своем Теле и таким образом умертвил нашего «ветхого человека». Как Иисус воскрес
из мертвых, так и мы воскреснем из мертвых. Теперь у нас новое, спасенное «я».
Посредством смерти и воскресения Христа, с которыми нас соединяет вера, мы
возрождаемся Духом Святым, как гласит учение об оправдании. Взаимодействие
ветхой и новой природы рассмотрено также в учении об освящении. Несмотря на то,
что крестная жертва была принесена раз и навсегда, христиане должны постоянно
пребывать в борьбе с ветхой природой, противящейся новому человеку (Рим. 6—8).
Освящение, как и оправдание, — это Божие деяние, и оно будет завершено только
после нашей смерти, когда наш ветхий человек обратится в прах, оставив лишь
новое «я», одержавшее по благодати Божией вечную победу.
Заметьте, как говорит Павел об этих двух «я»: «Не говорите лжи друг другу,
совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который
обновляется в познании по образу Создавшего его...» (Кол. 3:9-10). Новое «я»
постоянно обновляется в познании, питаясь Словом Божиим, посредством которого
Святой Дух преобразует его в образ Божий. Примечательно, что следующий стих
описывает это «я» отнюдь не как культурное самосознание: «...где нет ни Еллина,
ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все
и во всем Христос» (Кол. 3:11). На самом деле, ветхий человек вполне мог думать
о себе как о части некой культурной среды. Новый человек черпает свою
идентичность исключительно во Христе. Павел выражает эту мысль еще более ярко:
«...все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нет уже Иудея, ни
язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы
одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:27-28).
Это значит, что христиане не должны идентифицировать себя по своему социальному
статусу, культуре, расе или половой принадлежности. Разумеется, поскольку
христиане живут в реальном мире, с этими вещами также приходится считаться,
однако истинная идентичность христиан зиждется на Иисусе Христе. Более того, все
христиане «одно во Христе Иисусе». В Церкви люди всех культур и социальных слоев
объединены единой верой во Христа. Что бы постмодернисты ни говорили о
многообразии культур, вселенская Церковь на протяжении истории была и есть
единственным оплотом истинного культурного многообразия.
Однако единство Церкви не стирает индивидуальных особенностей ее членов.
Напротив, члены Церкви отличаются друг от друга так, как отличаются органы тела.
Именно в Церкви единство и различия, общность и индивидуальность находят свое
окончательное равновесие. Обратите внимание, как Павел, раскрывая сущность
Церкви как Тела Христова, снова обращается ко Крещению как к тому пути, коим мы
преодолеваем наши культурные рамки:
«Ибо, как тело одно, но имеет многие члены, и все члены одного тела, хотя их и
много, составляют одно тело, — так и Христос. Ибо все мы одним Духом крестились
в одно тело, Иудеи или Еллины, рабы или свободные, и все напоены одним Духом.
Тело же не из одного члена, но из многих. Если нога скажет: я не принадлежу к
телу, потому что я не рука, то неужели она потому не принадлежит к телу? Но Бог
расположил члены, каждый в составе тела, как Ему было угодно. А если бы все были
один член, то где было бы тело? Но теперь членов много, а тело одно. И вы — тело
Христово, а порознь — члены» (1Кор.12:12-15;18-20;27).
В отличие от монолитных, тоталитарных культур, требующих единообразия от своих
членов, Церковь — это совокупность уникальных, неповторимых личностей.
С христианской точки зрения, выражать солидарность с другой социальной группой —
отнюдь не означает стирать все индивидуальные особенности. И наоборот,
стремление к индивидуальности не должно пагубно сказываться на коллективе. Даже
на светском уровне идеалом должно быть единство индивидуальностей, а не уступка
массовой культуре. Е Pluribus Unum. На еще более глубоком уровне идеал
совершенного единения разнообразных личностей коренится в самом Боге как Троице,
в Котором отдельные Личности: Отец, Сын и Дух Святой существуют нераздельно и
неслиянно.
Христиане согласны с постмодернистами в том, что человек крайне немощен и
изменчив, полон противоречивых желаний и побуждений. Также христиане могут согласиться с постмодернистами относительно
тщетности идеалов гуманизма. Но вместе с тем христиане с присущей им
категоричностью верят, что человек — все же больше, чем телеэкран. Ценность
человеческой жизни проистекает не из культуры, не из индивидуальных решений, а
из образа Божия, дарованного каждой бессмертной душе. Проблема человека
заключается во грехе. Постмодернизм вскрывает те проблемы, которые прятал
модернизм, но он никак не может их решить. Для пустого поколения Евангелие
Иисуса Христа может стать поистине доброй новостью.
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
