|
В своей книге «Реальность уже не та, что раньше: театрализованная политика,
готовая религия, вселенские мифы, примитивный шик и другие чудеса
постмодернистического мира» Уолтер Труэтт Андерсон говорит о новом
концептуальном сдвиге как о беспрецедентном в мировой истории.
Как утверждает Андерсон, мы переживаем переходный период от одного стиля
мышления к другому. Он называет три процесса формирования этого переходного
периода: 1) Крах веры. В сегодняшнем мире не существует всеобщего согласия
относительно того, что истинно. С точки зрения автора, мы как будто находимся
«на неуправляемой ярмарке идей, где выставлены на продажу все возможные
вероисповедания на земле». 2) Рождение глобальной культуры. Андерсон говорит,
что «все системы верований знают друг о друге». В результате сложно принять
какую-то одну за абсолютную истину. 3) Новая поляризация. Противоречия между
природой и социальной правдой разрывают наше общество на части. Мы ведем «внутрикультурные
войны» — споры по ключевым вопросам образования и нравственного воспитания.
Андерсон проводит различие между «объективистами» (теми, кто верит в объективный
и познаваемый характер истины) и «конструктивистами» (теми, кто верит в то, что
человеческие существа создают свою собственную реальность):
«Конструктивисты, чья точка зрения необычайно близка моей собственной...
говорят, что мы не имеем, не имели и никогда не будем иметь кругозора "Божия
ока" в нечеловеческой реальности. Они утверждают, что мы живем в мире символов,
социальной реальности, которую люди создают совместно, при этом воспринимая ее
как объективный "реальный мир". Кроме того, они учат нас, что земля — не единый
мир символов, но, напротив, безграничная вселенная "многоразличных реальностей",
поскольку разные группы людей создают разные истории, и потому что разные языки
отражают разные способы восприятия жизни».
По мнению Андерсона, конструктивисты будут весьма популярны в век постмодерна,
поскольку их посылки сулят свободу всем сферам бытия.
Постмодернистическая идеология — более чем простой релятивизм. Если
экзистенциализм эпохи модерна учил, что смысл конструируется самим человеком, то
постмодернистический экзистенциализм учит, что смысл создается группой людей и
их языком. В соответствии с этим взглядом, идентичность человека и само
содержание его мыслей продиктованы социальной средой. Прежний экзистенциализм
был укоренен в отчужденной личности, с достоинством сносящей свое одиночество и
бунтарство. Постмодернистический экзистенциализм играет на социальной
идентичности, групповом мышлении и чувстве моды. Постмодернистический
экзистенциализм восходит к Ницше, черпая у него не только понятие воли, но и
силы. Освобождение наступает в результате бунта против существующих властных
структур, а также против закрепощающих понятий «знания» и «истины».
Антифундаментализм
Все великие интеллектуальные системы прошлого (система Платона, христианство,
марксизм, наука) всегда опирались на какой-то фундамент (рационалистические
идеалы, Бог, экономика, эмпирическое наблюдение). Постмодернизм же отрицает
всякие основания. Его цель — уничтожить все объективные основания и подменить их
пустотой.
Патриция Во описывает этот антифундаментализм следующим образом: «Постмодернизму
присуще осознание и объяснение причин, почему "великие истории" западной
цивилизации, в частности просветительский модернизм, потерпели крах».
Для постмодернистов, как показывает Во, свойственно отношение к объективным
системам как к «историям» или рассказам. Притязания на истину представлены как
фикции. Эта риторическая уловка не просто пример предвзятого отношения к тому,
что ты пытаешься доказать, а скорее пример постмодернистической аксиомы, что
любая истина — лишь языковая иллюзия. Далее Во пишет:
«Контрпросвещение старо, как само Просвещение, однако если в прошлом (например,
в Романтизме) критическое мышление сопровождалось альтернативным
фундаментализмом, то Постмодернизм ратует за отрицание всякого рода "метаисторий",
в которых можно было бы найти основание для истины. Также они заявляют, что
основания для нас совсем не обязательны и даже нежелательны».
В прошлом, когда одна система познания оказывалась несостоятельной, она
заменялась другой. Цель Постмодернизма заключается в том, чтобы обойтись без
системы познания вообще. На постмодернистическом жаргоне метаисторий — это
рассказы о рассказах, «масштабные теоретические толкования, якобы с
универсальным применением». Так сказать, мировоззрения. Постмодернизм — это
мировоззрение, отрицающее всякие мировоззрения.
Метаисторий видятся постмодернистам как «обобщающие категории», которые тут же
связываются с несвободой. Неомарксист Терри Иглтон сказал: «Постмодернизм — это
смерть для таких "метаисторий", единственное отвратительное действие которых
заключалось в том, чтобы обосновать и закрепить иллюзию существования
"универсальной" человеческой истории. Сегодня мы постепенно просыпаемся от
модернистического кошмара с его спекулятивным мышлением и фетишем "всеобщности".
Мы переходим в век непринужденного плюрализма, в этот цветной мир разнообразия
стилей и языковых мозаик, разоблачивших ностальгические попытки обобщения и
укоренения... Наука и философия должны отделаться от своих грандиозных
метафизических притязаний и относиться к себе проще, как еще к одной истории».
Вера в универсальность человечества, обычно трактовавшаяся как благородное
видение человеческого равенства и достоинства, теперь представлена на
конспиративном языке как «скрыто террористическая». Современность, которая, при
всех своих недостатках, хотя бы немного облегчила повседневную жизнь, теперь
рисуется
как «кошмар», первобытное суеверие, хватающееся за свой «фетиш». Даже наука
перечеркивается на том основании, что она — лишь «еще одна история».
Альтернатива — непринужденный плюрализм, вселенская Калифорния, развлекающаяся
«языковыми мозаиками» (ярчайший пример которых — вышеприведенная выдержка).
Постмодернизм отрицает «фундаментализм» как «идею о том, что знание есть
отражение истины, и что мы можем найти ей стабильное основание в Боге, Истории
или Разуме». Бог был вычеркнут из картины мира еще в начале эпохи Просвещения —
ошибка, несомненно, роковая для уязвимого модернизма, подвергшегося всем этим
атакам. Но теперь и разум отвергнут.
Кроме того, постмодернисты пытаются растворить историю. Они видят ее не как
цепочку объективных фактов, а лишь как «серию метафор, которые не могут быть
оторваны от того официально принятого языка, которым мы пользуемся». Как
комментирует Патриция Во, в результате мы уже не можем отличить «истину» от
«фикции». «История — это переплетение полемических языковых мозаик, где
критерием успеха является действие, а не истина».
Поскольку объективной истины не существует, история может быть переписана в
соответствии с нуждами любой группы. Если история это только «переплетение
полемических (то есть антагонистических, спорящих) языковых мозаик», то любая
альтернативная «мозаика», несущая определенную мысль и достигшая успеха в
сопротивлении установленной власти, может считаться действительной историей.
«Действие, а не истина» — вот единственный критерий. Образование становится
риторическим словопрением. Истина уже не может вмешаться.
Отрицание исторической объективности в пользу пропагандистского образования
сегодня чрезвычайно популярно в интеллектуальных кругах. «Ученые-ревизионисты»
записывают в злодеев Христофора Колумба и других американских героев,
представляя тем самым американскую историю не как наследие свободы, а как оплот
угнетения. Они очерняют предвзятость «евроцентричного» образования и учебных
планов только для того, чтобы навязать «афроцентричное» образование и учебные
планы. История переписывается, и дисциплины пересматриваются в соответствии с
приоритетами феминисток или геев.
Постмодернистические принципы, возможно, выглядят академично и даже несколько
мистично, однако они преподаются в большинстве современных университетов. Новое
поколение выпускников университетов выходит в мир с новым типом мышления. Все
наши учителя, журналисты, юристы, судьи и политические лидеры прошли «промывку
мозгов». Многие выходят с убеждением, что объективного смысла не существует, и
что истина — не более чем силовой прием.
Мне представляется, что те, кто не верят в истину, более склонны ко лжи. Люди,
убежденные в том, что нравственные нормы — навязанные силой правила, скорее
всего, будут использовать силу, чтобы вырваться из ненавистных пут. Они будут
либо проповедовать политическую корректность в академических институтах, либо,
при наличии политической власти, творить произвол.
Разрушение языка
Постмодернисты основывают свой новый релятивизм и точку зрения о том, что всякий
смысл является социально обусловленным, на особенном подходе к языку. Этот набор
теорий, а также аналитический метод, который они делают возможным, следовало бы
объединить под наименованием «разрушение». Если интеллектуальные течения
прошлого занимались наукой или метафизикой, постмодернизм как цельная
интеллектуальная дисциплина вырос из литературной критики (всех вещей). Тот же
самый анализ, который может показать, что литературные произведения лишены
объективного смысла, может распространяться и на все остальное, включая науку,
интеллект и богословие.
Постмодернисты начинают с посылки, что язык не может передавать истину о мире
объективным образом. Язык, по самой своей природе, формирует то, что мы думаем.
Поскольку язык — явление сугубо культурное, смысл, в конечном итоге, продукт
культуры.
Современные ученые во многом опираются на работы лингвистов-структуралистов,
которые всегда отмечали разность понятий «знак» (слово) и «означаемое»
(значение). Связь между ними случайна. В английском мы произносим «dog» для
обозначения животного, сбрасывающего шерсть на наш ковер; в испанском для
обозначения того же животного используется сочетание звуков «регго». Нет никакой
связи между звуками и самим животным. Вот почему возможны разные языки, каждый
из которых использует условные символы внутри замкнутой системы.
Впрочем, постмодернистические ученые идут дальше: само значение слов является
частью замкнутой системы. Когда мы ищем значение слова в словаре, мы находим еще
слова. В конечном счете, одни слова объясняются другими словами. Большая часть
нашего языка состоит из абстракций, которые невозможно наблюдать, поскольку они
относятся исключительно к ментальным (а значит, языковым) понятиям. (Предыдущее
предложение, к примеру, зависит по смыслу от таких абстракций как «большая
часть», «состоять», «абстракции», «относятся» и «понятия», а также от
грамматических функций предлогов и окончаний.)
Строго говоря, есть слова, которые обозначают обычные объекты, однако обычные
объекты также могут быть «знаками», выражающими обусловленные культурные понятия
так же, как сами слова. Какая разница, например, между «собакой» и «волком»?
Собака — домашнее животное в нашей культуре, волк — дикое. Значение слова
«собака» имеет дополнительный оттенок: домашнее животное, любимец детворы и
«лучший друг человека». Значения для слова «волк»: объект детских страхов,
кровожадный зверь из «Красной Шапочки», а также сложное переплетение восторга и
ужаса, которые мы испытываем по отношению к миру природы, неподвластному
человеческому контролю.
Современные критики изучают и толкуют значение одежды, архитектуры, моды и
другой «невербальной коммуникации» так же, как классические критики
анализировали литературные тексты. Книги на тему «Что надеть, чтобы преуспеть»
показывают, как ношение галстука подчеркивает социальный статус мужчины. Офисная
мебель может навевать ощущение власти (директор за массивным столом,
напоминающим бункер, и перед ним — согбенный служащий на голом складном стуле).
Или мебель может передавать ощущение неформальной коллегиальности (все сидят
вокруг на диванах). Автомобили отражают личность водителя и передают «социальную
значимость». «Кадиллак» символизирует средний достаток, BMW — изысканность
состоятельных молодых людей, «пикап» — обычные сельские ценности, «корвет» —
склонность к приключениям, небольшой фургончик — семейные ценности. Повседневные
социальные артефакты, от марки вещей, которые мы покупаем, до хобби — все это
средства коммуникации, самовыражения и убеждения.
Каждый культурный артефакт рассматривается как «текст», то есть любое
человеческое изобретение аналогично языку или, пользуясь постмодернистическим
лозунгом: «Мир — это текст». Правительства, мировоззрения, технологии, истории,
научные теории, социальные обычаи и религии — все это, в сущности, языковые
построения.
Постмодернистические теоретики вводят понятие «межтекстуальности», говоря, что
культурная жизнь и интеллектуальная жизнь — не что иное, как пересечения
текстов, которые, в свою очередь, производят новые тексты. Как человеческие
существа мы не можем преодолеть рамки своего языка, не можем выйти за пределы
его требований. Поскольку язык привязан к нашей культуре, он в большей степени
находится вне нашего контроля, а значит, мы не можем адекватно смотреть даже на
самих себя. В значительной степени наш язык думает за нас. «Трансцендентного
логоса» не существует, не существует объективного смысла или сферы абсолютной
истины, которая лежит за пределами человеческого языка. Если использовать еще
один постмодернистический лозунг, мы заточены в «языковую темницу».
Поскольку язык — темница, деконструктивисты пытаются обрушить стены,
удерживающие нас. Деконструктивисты утверждают, что язык исключительно
нестабилен. Значение нетвердо и изменчиво. Сама семантическая система нашего
языка нелогична, полна белых пятен и внутренних противоречий.
Лингвистическое значение, по их мнению, заключается в противопоставлениях и
исключениях. «Мужчина» определяется как противоположность «женщине». «Свобода»
исключает «рабство». Однако, поскольку каждое слово определяется через то, что
оно исключает, каждое слово несет в себе «след» своей противоположности. Каждый
раз, используя слово «мужчина», мы исключаем «женщин». «Свобода» выводит свое
значение из понятия рабства — абсолютно свободное общество не имело бы слова для
обозначения свободы. Свобода воспринималась бы как нечто само собой
разумеющееся. Выражение «американцы свободны» напоминает (деконструктивистам) о
том, сколь они несвободны.
Деконструктивисты соглашаются, что значение — это социальный продукт. Общество
конструирует значения через язык. Далее деконструктивисты утверждают, что, как
правило, общества построены на угнетении. Эти мыслители заимствуют у Ницше
посылку, что человеческая культура и жизнь являются выражением внутреннего
желания власти. Они также обращаются к Марксу, который сводил культуру к
классовой борьбе и экономической эксплуатации. Далее они вспоминают Фрейда,
который говорил, что культура есть отражение сексуальных запретов. Эти посылки
имеют нефрейдистские ответвления, такие как феминистическая теория, которая
видит культуру как конфликт полов, и «гомосексуалистическая теория», для которой
культура — угнетение гомосексуальных меньшинств. Все эти теории различаются
между собой (существует широкий спектр даже среди практиков деконструктивизма),
но все они имеют одну общую черту: для них истинная значимость культуры лежит за
пределами понимания. Общественные институты — лишь «маски» нечестного, хотя
иногда, вероятно, и неосознанного заговора. Ни один из этих подходов не
отвергает религию как религию. Они истолковывают религию как прикрытие для
чего-то еще. Фрейд рассматривал религию как способ подавления сексуальных
влечений, феминистки — как способ порабощения женщин. По Марксу, религия — опиум
для народа, изобретение буржуазии, придуманное для того, чтобы приковать
внимание бедняков к Небесам и заставить их подчиниться эксплуататорам на земле.
Ницше переворачивает Маркса с ног на голову. Христианство — это не изобретение
богатых для контроля над бедными, это «восстание рабов», заговор бедных и
увечных, манипулирующих богатыми и сильными посредством вины и навязывания этики
любви и сострадания, что, в конечном счете, мешает выживанию сильнейших.
Опираясь на эти две несовместимые посылки, деконструктивисты разрабатывают
«герменевтику подозрения». Они подходят к тексту не с желанием обнаружить в нем
объективный смысл, а с желанием разоблачить тайный, скрытый смысл. Понимая, что
язык — это оплот власти, деконструктивисты ищут освобождения от этих оков,
всячески подрывая авторитет языка.
Деконструктивисты поощряют так называемое «подрывное чтение». Язык не открывает
значение (которое бы подразумевало
существование области объективного, трансцендентного знания), а конструирует
его. Несмотря на то, что искусственные лингвистические конструкции направлены на
создание и поддержание иллюзии истины, на самом деле они — прикрытие для
закулисной борьбы за власть, которая лежит в основе культуры. Деконструктивисты
тщательно изучают процесс конструирования значения, обнаруживают лингвистические
противоречия и изобличают претензии на власть, которые прячутся за поверхностью
текста. Таким образом, процесс созидания значения прерывается, а сам текст
«деконструируется».
Иногда деконструктивисты посвящают себя исключительно поискам лингвистических
или литературных противоречий, а иногда — радикальной политике. Герменевтика
подозрения рассматривает любой текст как политическую игру, обычно создаваемую
ради пропаганды статуса-кво. Это в особенности верно в отношении «великих
произведений литературы», «классики», которую изучают в школах и которая
является частью «канона» цивилизации. Эти тексты считаются «привилегированными»,
поскольку они кодируют и оправдывают расизм, половую дискриминацию, мизантропию,
империализм, экономическое угнетение, сексуальное подавление как скрытую
инфраструктуру общества.
Возьмите, к примеру, «Декларацию независимости». «Мы убеждены, что эти истины не
требуют доказательств: все люди созданы равноправными и наделены Творцом
определенными неотъемлемыми правами. Жизнь, свобода и стремление к счастью царят
среди них». Этот текст можно деконструировать так: хотя здесь говорится о
равноправии, данная формулировка исключает женщин («все люди созданы
равноправными»). (В английском языке «люди» — «men» — может означать также
существительное «мужчины» — «men». — Прим. перев.) И хотя здесь говорится о
свободе, автор этого документа Томас Джефферсон имел рабов. Поверхностное
значение текста полностью противоречит подтексту, сущность которого заключается
в ущемлении прав женщин и меньшинств. Эти строки увековечивают права богатых
белых мужчин, подписавших этот документ. Они обосновали свое привилегированное
положение, ссылаясь на Самого Бога. То есть «Декларация независимости» может
быть деконструирована как еще одно свидетельство борьбы за власть, означающее
совершенно противоположное тому, что лежит на поверхности.
Кроме того, традиционное прочтение «Декларации независимости» являет
несоответствие между демократическими идеалами и действительной практикой
колониальной Америки восемнадцатого века. Вместе с тем, читатель убежден в
объективной истинности Богом данных прав. У людей есть объективные,
трансцендентные права, берущие начало в Самом Боге. То, что эти права не всегда
соблюдались, или то, что люди, говорившие о них, не жили по своим же стандартам,
не означает, что этих прав не существует. Если нравственные абсолюты «Декларации
независимости» действительно объективны, общество должно быть реформировано в
соответствии с этими нравственными нормами.
Идеалы «Декларации независимости», в конечном счете, привели к отмене рабства,
предоставлению женщинам избирательного права и широкому распространению
демократических свобод. Сложно представить себе, как безудержный скептицизм
деконструк-тивистов мог бы достичь этих целей, поскольку не было бы объективных
ценностей, к которым можно было бы стремиться. Более того, любые альтернативные
ценности были бы деконструированы подобным же образом.
Литературные тексты подвергаются аналогичным превращениям. Трагедия Шекспира
«Король Лир», повествующая о безнравственном отношении дочерей к своему отцу,
может быть сведена к патриархальной пропаганде половой дискриминации. В тексте
можно найти намеки на то, что дочери так поступили с отцом по той причине, что
он сам несправедливо обращался с ними. Шекспир выставляет дочерей в черном
цвете, однако одновременно он показывает их феминистический запал, проявляющийся
в противлении патриархальному семейному укладу.
Деконструктивисты подвергают анализу даже метафоры, присущие научному языку.
Говорить о «естественных законах» — значит использовать политическую метафору.
Ученые, рассуждающие о «законах», на самом деле перекладывают человеческую
борьбу за власть на естественный порядок вещей. Даже исключительно технические
теории, как, например, «Молекулярная теория функционирования ДНК», содержат
мужские половые тенденции. Когда ученые говорят о «раскрытии тайн океана» или
«проникновении в секреты природы», они применяют сексуальные метафоры —
обнажение и изнасилование природы, которая всегда представлялась в
женском роде. Так называемая научная объективность всех западных технологических
достижений — это лишь «тексты», скрывающие мужское стремление подчинять,
эксплуатировать и насиловать «Природу-Мать».
Деконструктивисты говорят, что текст надлежит подвергать «допросу», для вскрытия
тайной политической или сексуальной цели. Фразеология чрезвычайно изысканна — в
памяти всплывают картины допросов в КГБ, когда в ходе бесед с писателями
сотрудники пытались выведать их тайные политические грехи. Маркс полагал, будто
искусство существует для оправдания имеющегося экономического порядка, а посему
старое капиталистическое искусство следует сокрушить, а новое искусство должно
служить оправданию нового общественного порядка. При коммунизме художники,
представители старой школы, которые либо отказывались выполнять заказ
социалистического реализма, либо просто изображали красоту и значимость
окружающего мира, подвергались гонениям или отправлялись в ГУЛАГ. При
деконструктивизме аналогичным образом дискредитируются и изгоняются «мертвые
белые европейские мужчины», навязавшие «канон» западной цивилизации.
Когда нет истины
Деконструктивистам всякое притязание на истинность подозрительно, и его
рассматривают с точки зрения скрытого стремления к власти. Разум, объективная
истина, наука и все «западные притязания на сознательную рациональность»
подвергаются пересмотру. «Отбрасывается не только истина, — говорит Патриция Во,
— но и желание сохранить последствия истины».
Деконструктивисты представляют новое звено релятивизма: интеллектуально
изощренное, теоретически обоснованное и методологически выдержанное. Поскольку
оно подрывает само понятие абсолютной истины, деконструктивисты, тем самым,
обеспечивают интеллектуальный базис для массового релятивизма, захлестнувшего
нашу постмодернистическую культуру.
Сегодняшние университеты, полные показного посвящения истине, утверждают, что
истины не существует. Это не значит, что в университетах заколачивают двери.
Напротив, перекраивается сама суть образования.
Знание уже рассматривается не как абсолютная истина, а скорее как переложение
информации на новые парадигмы. Человек конструирует модели, чтобы объяснить свой
опыт. Эти модели, будь то мировоззрение или научные теории, представляют собой
«тексты», которые постоянно пересматриваются. Эти парадигмы — полезные фикции,
умение «рассказывать сказки». «Но эти сказки уже практически неотличимы от того,
что когда-то считалось знанием: научной "истиной", этикой, законом, историей».
Современные ученые стремятся разрушить парадигмы прошлого и «поместить периферию
в центр» (пересмотр истории в пользу тех, кто был лишен власти: женщины,
гомосексуалисты, черные, индейцы и другие жертвы угнетения). Ученые относятся к
новым идеям с леденящим скептицизмом и конструируют альтернативные модели
толкования. Те, кто превозносил достижения западной цивилизации, обвиняются в
«узком евроцентризме». Этот взгляд оспаривается «афроцентризмом», возвышающим
Африку как вершину цивилизации. Патриархальные системы мышления сменяются
феминистическими моделями. Патриархальные религии, такие как иудаизм и
христианство, отрицаются в пользу матриархальных религий. Влияние Библии
подрывается через «поклонение богиням». Гомосексуализм нельзя больше относить к
разряду психологических отклонений. Отклонением является гомофобия.
Все эти модели, в сущности, принимаются без каких-либо веских оснований,
необходимых в традиционном образовании. Если евроцентризм ошибочен, то следует
заключить, что и афроцентризм «узок и ограничен». Если патриархат — это нечто
ненормальное, то чем матриархат лучше? Однако эти словесные игры никак не
задевают сущности постмодернизма. Для него главное заключается не в истине.
Главное — это власть. Новые модели дают «власть» группам, которые ранее
игнорировались. Ученые дебаты идут не по пути рациональной аргументации и
накопления объективных свидетельств, а по пути риторики (какая схема отстаивает
наиболее прогрессивные идеалы?) и утверждения силы (какая схема отстаивает
интересы моей группы, или, точнее, за какую схему я получу субсидию, повышение
или вознаграждение?).
Как признает один постмодернистический исследователь, цель науки заключается уже
не в «поиске истины, а в поиске того,
что наиболее полезно», не в том, какое исследование ведет к открытию поддающихся
проверке фактов, а какое исследование «работает наилучшим образом», где
«наилучшим образом» означает большее количество исследований в этой области...
Университеты и институты уже не могут просто передавать знания; они должны
заботиться лишь о принципе «наибольшей пользы». Так, вопрос, которым должны
задаваться учитель, студент и кафедра, — уже не «Что является истиной?», а
«Какая от этого польза?»,
«Сколько это стоит?»
Если классическая наука изучала то, что истинно, прекрасно и несет благо, то
постмодернистическое исследование вращается вокруг вопроса «Что наиболее
полезно?» Традиционный академический мир оперировал разумом, изучал и
исследовал; в постмодернистическом ученом мире правит идеологическая система,
политическая корректность и борьба за власть.
Неясно, повлияло ли на культуру отрицание высшими учебными заведениями
абсолютной истины (выпуская в массовом количестве учителей, журналистов и других
профессионалов, формирующих мнение), или такие учреждения лишь рационализируют
культурные ценности общества. В любом случае туманные дебаты академиков отражают
потерю истины и отрицание абсолютов, столь характерные для постмодернистического
общества.
Однако жертвой постмодернизма пали не только абстрактные идеи. Когда объективная
реальность поглощается субъективизмом, вместе с ней исчезают и нравственные
принципы. Окружающие люди — даже супруг и дети — ценны постольку, поскольку они
приносят мне удовольствие. Но даже объекты внешнего мира засасывает вихрь
субъективизма. Старый материализм занимался накоплением ценных вещей, новый
материализм интересуют не столько сами вещи, сколько статус, который они
приносят, и опыт, который они сулят. «В рок-музыке, туризме, телевидении и даже
образовании, — замечает Стивен Коннор, — рекламные императивы и потребительский
спрос вращаются не вокруг товара, а вокруг опыта».
В этом новом политическом климате политики дают искренние обещания, но как
только их избирают, они с необычайной быстротой и, очевидно, безо всяких
угрызений совести их нарушают. Конечно, политики всегда нарушали свои обещания,
но никогда это не делалось так бесстыдно. Судьи изобретают хитроумные
«интерпретационные стратегии», отбрасывая столетние цивилизованные законы и
конструируя новые правовые принципы соответственно последней моде. Журналисты,
которых научили, что объективной истины не существует, пишут предвзятые истории
и протаскивают свои идеологические программы. Учителя, убежденные в том, что
объективных истин нет, преподают своим студентам «процессы» и предлагают «опыт»
вместо знания, побуждая своих подопечных подвергать сомнению современные
ценности и создавать свои.
Для многих утрата истины означает свободу. Если мы сами создаем свою реальность,
то нет пределов нашей свободе. Говоря словами писателя, перефразировавшего
строчку из песни панк-рок-группы «Джонни Роттен и Секс-Бомбы»: «Если истины нет,
то все позволено».
Как человек может прожить без метаисторий? Дэвид Харвей предлагает варианты:
1. Прими бессмысленность. Вбери полную открытость бытия и живи без истины. По
словам чешского писателя Милана Кунде-ры, мы можем вобрать в себя «невыносимую
легкость бытия».
2. Отвергни сложность. Находи убежище в незамысловатых девизах и легких образах.
Именно этот вариант предпочел Энди Уорхол и те, кто кидаются в объятия моды и
легкой жизни, играя свои роли и веселясь.
3. Ограничь свои действия. Поскольку ничто не универсально, сконцентрируйся на
своем маленьком мирке. Старайся идентифицировать себя с определенной группой.
Если ты не можешь изменить мир, измени свою округу.
4. Сконструируй свой язык и управляй им. Зная, что все метаисторий
сконструированы людьми, играй в эту игру сам. Задействуй свою «гипер-риторику»,
чтобы утвердить свою силу.
По словам Харвея, нет ничего опаснее, чем шизофрения и терроризм.
Сомнительные средства
Очень странно, что столь специфическая и уязвимая теория обладает таким
влиянием. Ведь люди, заявляющие, что «истины нет», все же претендуют на
истинность своих утверждений. Такое рассуждение противоречиво по самой своей
сути. Постмодернисты признают этот парадокс. Стивен Коннор отмечает как глубокую
иронию, что существует согласие в том, что согласия не существует, что мы имеем
авторитетные заявления об отсутствии всяких авторитетов и что ученые пишут
обобщающие трактаты о невозможности чего-либо обобщающего. Один
постмодернистический философ заявил, что сегодня единственная задача философа
состоит в том, чтобы «расправиться с самим понятием "точка зрения", в то же
самое время имея точку зрения о невозможности точек зрения».
К.С. Льюис писал о несостоятельности любой теории, отвергающей связь между
мыслью и истиной. «Любое возможное знание. .. зависит от способности мыслить».
«Никакое миропонимание не является истиной, пока оно не признает, что наше
мышление может быть реальным. Теория, которая объясняет все что угодно в целом
мире, но которая делает невозможной веру в ценность нашего мышления, абсолютно
дискредитирует себя. Ведь сама эта теория достигается путем мышления, а если
мышление нереально, то и сама теория, естественно, не имеет под собой основы.
Она уничтожает себя своими же аргументами. Это был бы аргумент о том, что ни
один аргумент не является здравым, доказательство того, что доказательств не
бывает, что, в сущности, бессмыслица».
Льюис писал это в 1940 году. Сегодня его описание теории, «уничтожающей саму
себя», несомненно, ожидает деконструкция. Льюис доказывает, что такие аргументы
внутренне противоречивы, но деконструктивистов это ничуть не смущает. С их точки
зрения, противоречия присущи любому утверждению истины и языку вообще.
Деконструктивисты получают удовольствие от противоречий.
Некоторые ученые, заботящиеся об авторитетности и объективности своих заявлений,
публикуют трактаты несколько иного свойства. Поскольку деконструктивисты
считают, что ясность языка — иллюзия, их собственные трактаты, как правило,
неоднозначны, туманны и изобилуют постмодернистическим жаргоном. В большинстве
случаев они нуждаются в «интерпретации» со стороны читателя. Другие
экспериментируют с новым видом академических трактатов, которые раздроблены,
направлены на создание впечатления и лишены логических связей. Этот «открытый»
стиль академических произведений призван быть «демократически неограниченным»,
вынуждающим читателя толковать написанное и таким образом принимать активное
участие в конструировании смысла. Например, один ученый перемежает свою
тяжеловесную, насыщенную жаргоном дискуссию о «политике стиля» репродукциями
реклам и изображениями Микки Мауса. Он говорит, что его цель — «придать мыслям
читателя то отвлеченное, легкое состояние, которое ассоциируется с просмотром
телевизора».
Таким образом, разум начинает жить по новому образцу. Это уже не Сократ, ищущий
истину в диалогах на рыночной площади, не Августин, размышляющий о своей жизни в
свете Писания, не Ньютон, с математической тщательностью наблюдающий за
природой, не физик, работающий в лаборатории, и не историк, проверяющий архивные
данные. Новая модель интеллектуального прогресса — это одурманенный лежебока
перед голубым экраном.
Возможно, более точная модель — шлем виртуальной реальности. Многообещающий
синтез компьютеров, телевидения и видео-игр подарит нам шлем, надев который, мы
окунемся в иллюзорный, генерированный компьютером мир. Как только эта технология
будет достаточно развита, мы сможем принимать участие в мульти-сенсорных
фантазиях, как если бы мы были главными героями в фантастическом кинофильме.
Некоторые даже ожидают изобретения виртуальных кондомов, которые позволят
испытывать запрограммированные сексуальные наслаждения.
Согласно постмодернистам, вся реальность виртуальна. На всех нас надеты
виртуальные шлемы, проецирующие наш собственный маленький мирок. Мы вполне можем
ощущать этот мир и терять себя в нем, но он, тем не менее, нереален. При этом
мир одного
человека необязательно совпадает с миром другого. Но вместе с тем мы не творим
своей собственной реальности. Мы лишь принимаем реальность, сотворенную кем-то
другим. Как производители виртуальной технологии программируют свои фантазии,
точно так же так называемый объективный мир, наблюдаемый нами, запрограммирован
огромными, безличными социальными институтами. Несмотря на всю нашу храбрость в
выдуманном мире пришельцев, бороздящих космос, и на героическое освобождение
голографической принцессы, мы всего лишь играем в игру. В действительности же мы
пассивны и отданы на милость программистам.
Вопреки всем заявлениям интеллектуальной элиты, истина, конечно, существует.
Постмодернисты бросаются новыми научными концепциями, такими как принцип
неопределенности Хайзен-берга, теория относительности, новая физика и теория
хаоса — все для того, чтобы оправдать свой релятивизм. Между тем, настоящие
ученые — не релятивисты. Если не существует метаистории, то зачем, спрашивается,
«новые физики» трудятся над созданием единой теории поля (попытка объяснить
гравитацию, электричество и другие природные феномены с точки зрения единой
всеобщей схемы)? Если не существует объективных данных во внешнем мире, то зачем
новые физики работают над дорогостоящим ускорителем частиц? В то время как
университеты один за другим впадают в скепсис, ученые и инженеры продолжают
делать все новые и новые открытия.
Однако если постмодернизм — реакция на Просвещение и поощрение объективной
истины, то одной из жертв может стать наука. К.С. Льюис предупреждал:
«Человек стал заниматься наукой, поскольку ожидал найти в Природе Закон. Люди
надеялись найти Закон, поскольку он верил в Законодателя. Для большинства
современных ученых эта вера мертва. Интересно посмотреть, насколько их
уверенность в существовании универсальной теории переживет эту веру. Две
значительных тенденции уже налицо: создание гипотезы о хаотичной субприроде и
отрицание постулата об истинности науки. Должно быть, мы гораздо ближе к концу
научного века, чем нам кажется».
Стремительный прогресс науки и техники — следствие модернистического
мировоззрения. Они, возможно, не переживут краха модернистических посылок. Кроме
того, нравственные категории продолжают всплывать на поверхность, как бы
постмодернисты ни пытались их обойти. Само заявление (снова и снова
повторяющееся в постмодернистических кругах), что некоторые силовые структуры
угнетают общество, подразумевает наличие некоего нравственного принципа,
заключающегося в том, что угнетать людей нехорошо. Как заметил К.С. Льюис:
«Всякий раз, встречая человека, который говорит, что не верит в существование
объективного добра и зла, вы непременно увидите, как этот же человек через
мгновение сделает противоположное заявление. Обещание, данное вам, он спокойно
может нарушить, однако если это сделаете вы, то он скорее всего возмутится: "Это
нечестно"».
Постмодернисты, в гораздо большей степени, чем все остальные люди, недовольны
тем, что различные силовые структуры действуют несправедливо. Они требуют к себе
сочувственного, терпимого, справедливого отношения. Разве они не понимают, что
взывают к трансцендентным, авторитетным нравственным абсолютам? Насколько они
готовы честно принять последствия своей собственной теории? Или, возможно, это
лишь маска, за которой прячутся какие-то иные цели? Иными словами, можем ли мы
деконструировать деконструктивизм?
Деконструктивизм и христианство
До сих пор я показывал отрицательные стороны деконструктивизма. Теперь, на
примере постмодернистического парадокса, я бы хотел выступить в его защиту (до
определенной степени).
Многие христианские исследователи полагают, что закат модернизма и начало века
постмодернизма могут предвещать возрождение ортодоксального христианства.
Интеллектуальная культура готова признать, что у нее нет оснований для истины.
Для христиан, имеющих основание для истины, это может стать реальным шансом.
Новый интеллектуальный климат не способствует классической критике христианства,
а значит, открываются новые возможности для христианской апологетики.
Отвергнув популярные философские посылки Маркса, Фрейда и Ницше, христиане могут
сформулировать свою «герменевтику подозрения». Христиане верят, что в глубине
человеческого сознания таится нечто более страшное и более весомое, чем
стремление к деньгам, сексу или власти. Речь идет о грехе. Христиане считают,
что мотивация и последующие беды падшего человечества произрастают из его
первоначального бунта против Бога.
Христиане согласны, что люди действительно конструируют свой собственный смысл —
философские, религиозные, идеологические и рациональные системы. Все это
бесплодные попытки отвергнуть истину Божию. Конструирование своего собственного
смысла и своих богов, вместо того чтобы признать истинного Бога, называется
идолопоклонством. «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе
вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли» (Исх. 20:4).
Идолопоклонство — это отрицание истины и попытка замены Бога. «Они заменили
истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца» (Рим. 1:25,
см. также Ис. 44:9-19).
Идолы должны быть повержены. Это справедливо как по отношению к кумирам, так и к
интеллектуальным системам. Как говорит Павел: «Ниспровергаем замыслы и всякое
превозношение, восстающее против познания Божия» (2 Кор. 10:5). Это побуждает
нас совершить своего рода деконструкцию.
Век модерна подверг христианство сокрушительной критике во имя Просвещенного
рационализма и научной объективности. В условиях постмодерна большая часть этих
аргументов потеряла свою силу. Постмодернистический анализ демонтирует аксиомы и
точки зрения, лежащие в основе даже (якобы) неоспоримо объективных постулатов.
Но ведь и христиане могут играть в эти игры.
Например, является ли эволюционная теория Дарвина научным фактом или это просто
конструкция? Теория Дарвина может быть деконструирована, если поместить ее в
контекст того времени и обратить особое внимание на фигуры речи. Его теория
заключается в том, что развитие основано на свободном соревновании и выживании
сильнейших. Что это — биология или неограниченно свободный капитализм
девятнадцатого? Объективная ли это наука или же претензия на власть, попытка
рационализировать британский империализм, где богатые живут за счет бедных? Или
это попытка
оправдать какое-то другое хищническое поведение, превратив его в закон природы?
Итак, современные постмодернисты могут деконструировать Дарвина (хотя я не
слышал, чтобы они это делали). С таким способом ведения войны христиане вполне
согласны.
Они, между тем, пошли бы гораздо дальше, подвергнув сомнению теологические и
нравственные упущения Дарвина. Теория Дарвина — это еще одна попытка человека
разделаться с Богом. Дарвин конструирует творение без Творца. Как следствие, он
заменяет библейскую заповедь о любви и милости противоположной этикой эгоизма и
насилия. В корне этого, конечно, лежит грех.
«Критика мировоззрений» Фрэнсиса Шефера, как попытка обнаружить типы
мировоззрения, негласно определяющие ту или иную культуру, философию и
искусство, — подход, по сути, постмодернистический. Внимание, привлеченное
Шефером к мировоззрениям, что впоследствии было заимствовано многими
христианскими исследователями, сродни постмодернистическому вниманию к
последовательности «метаисторий» или «парадигм». То, как Шефер показывает, что
за секулярными утверждениями прячутся комплексные философские и религиозные
посылки, — подход, в сущности, постмодернистический. Также постмодернистической
является его тактика благовестия, когда он срывает с неверующего покров
противоречивых посылок, как бы «снимает крышу» и подводит его к линии отчаяния,
где он, сокрушенный, открывается благодати Божией. Конечно, Шефер не
деконструировал тексты. Он деконструировал грешников. Безусловно, Шефер не
постмодернист, но вместе с тем его богословие несет элементы постмодернизма.
Язык человеческий и язык Божий
Христиане солидарны с постмодернистическими теоретиками в том, что смысл
возникает в языке. Однако если секулярные теоретики утверждают, что язык — это
исключительно человеческий феномен, христиане идут гораздо дальше.
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у
Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало
быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и
тьма не объяла его... И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и
истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца» (Иоан.
1:1-5,14).
Речь — Божия речь — существовала еще до сотворения человека и физической
вселенной. Речь присуща самой мысли и является неотъемлемым свойством личности.
Слово Божие есть часть Его вечного бытия.
Более того, Божией речью сотворен мир. Согласно книге Бытие, вселенная была
создана посредством ряда речей-деяний. («И сказал Бог: да будет свет. И стал
свет», и т.д. [Быт. 1:3].) Слово Божие творит то, что оно провозглашает. «Словом
Господа сотворены небеса... ибо Он сказал, и сделалось; Он повелел, и явилось» (Пс.
32:6,9). До того как Бог что-то изрек, «земля была безвидна и пуста» (Быт. 1:2).
Слово Божие придало бытию форму и вид. Порядок во Вселенной, реальность научных
законов, подобные языку коды ДНК и математические закономерности физики — все
это имеет начало в Слове Божием.
Как и у Бога, у человека есть язык. Бог — мыслящая Личность, способная на
отношения, которые осуществляются при помощи языка. Адам и Ева могли говорить,
поскольку были созданы по образу Божию. Исток их личностных качеств, включая дар
речи, находился в Личности и языке Бога. Вместе с тем, книга Бытие указывает на
существенную разницу между языком человеческим и языком Божиим еще до
грехопадения.
«Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и
привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет
человек всякую душу живую, так и было имя ей. И нарек человек имена всем скотам
и птицам небесным и всем зверям полевым» (Быт. 2:19-20).
Примечательно то, что Бог даровал человеку определенную языковую автономию.
Адаму была предоставлена возможность называть своими словами то, что создал Бог.
«Как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей».
Эта разница между всемогущим Словом Божиим и преходящим, случайным словом
человека свидетельствует о том, что человеческий язык как таковой отнюдь не
является сакральным. Он подвержен постоянному изменению, он ограничен и иногда
неоднозначен. Подобно разнице между бесконечным Богом и ограниченным, хотя и
безгрешным, человеком, язык человеческий и язык Божий разделяет непреодолимая
пропасть. Эта пропасть становится еще более непреодолимой с грехопадением.
Дьявол соблазнил Адама и Еву именно посредством слов. Он изобрел ложь, отделив
слово от истины. Дьявол, или змей бросил тень сомнения на Слово Божие («Подлинно
ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?» [Быт. 3:1]). Ева согрешила,
а затем уговорила Адама сделать то же. Как правило, они использовали именно язык
для того, чтобы оправдать себя или обвинить друг друга. Они бежали от голоса
Божия. («И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и
скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая» [Быт 3:8].)
Греховность человеческого языка возрастала на протяжении долгого времени, пока
Бог не произнес над ним особенного проклятия. «На всей земле был один язык и
одно наречие» (Быт. 11:1). Единство человеческой расы и способность людей
понимать друг друга всегда были заоблачным идеалом, однако все эти благородно
звучащие намерения разбиваются о человеческий грех. Единство человеческой расы
означало не что иное, как повод для тирании, идолопоклонства и всех других
мыслимых пороков. Когда эти люди в своем единстве стали строить великий город и
башню до небес, Бог не мог не вмешаться.
«И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они
делать, и не отстанут они от того, что задумали делать; сойдем же и смешаем там
язык их, так чтобы один не понимал речи другого» (Быт. 11:6-7).
Со времен Вавилона человеческий язык поврежден. Мы уже не можем полностью понять
друг друга. Хотя наш язык строит лингвистические башни до небес, в сущности, мы
употребляем слова, чтобы восставать против Слова Божия.
Слово Божие создает и проклинает. Но также оно и спасает. Бог призвал Адама и
Еву и дал им Слово обетования всем патриархам. Бог являет себя в человеческом
языке через пророческое откровение и богодухновенный текст Библии. Божие Слово
не только выше слова человеческого — оно вообще явление иного порядка. Слово
Божие — это Иисус Христос, Вторая Ипостась Троицы. Язык Божий — не просто
осмысленный звук или знаки на бумаге. Это Божий разум, Его бытие, Его
Единородный Сын, пришедший во плоти в тот мир, который Он Сам сотворил: «И Слово
стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу
Его, славу, как Единородного от Отца» (Иоан. 1:14). Воплощенное Слово Божие
умерло на кресте во искупление человеческих грехов. В день Пятидесятницы
проклятие Вавилона было снято, поскольку дар Святого Духа позволил Апостолам
проповедовать на языках, понятных иноземным слушателям (Деян. 2:12).
Бог продолжает творить Свою великую волю через Слово. Всякий раз, когда мы
читаем Писание, или когда пастор проповедует по тексту Библии, или когда мы
свидетельствуем кому-то, действует Святой Дух. «Ибо слово Божие живо и
действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до разделения души
и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные» (Евр.
4:12). Точно так же, как Слово Божие создало Вселенную из «ничего», оно создает
веру в «безвидной пустоте» грешного сердца. «Итак, вера от слышания, а слышание
от слова Божия» (Рим. 10:17).
Постмодернистические теоретики совершенно правы в том, что они говорят о
центральном положении языка. Однако для них язык — это темница, сугубо
культурный феномен. Они заявляют, что трансцендентного Логоса не существует, как
не существует никакого значения вне языка. Кроме того, они отрицают
существование Бога. Для тех из них, кто верит в Бога и трансцендентный Логос —
Иисуса Христа, дело несколько усложняется.
Конечно, человеческий язык несовершенен, ограничен и слаб. Мы часто выражаемся
неясно. Иногда выразить то, что мы имеем в виду, так же сложно, как, надев
варежки, продеть нитку в иголку. Между тем, человеческая речь несет в себе
отпечаток, след Божией речи. Язык часто только мешает, однако при помощи этого
же средства мы получаем откровения. Значение нельзя считать только субъективным.
Физический мир основан на Слове Божием, которое придало ему вид и объективный
смысл. При изучении физики, например, мы не просто конструируем умственные
модели, но, в некотором смысле, читаем Божию речь, запечатленную в видимой
Вселенной. Язык не является только темницей; Божия речь иногда входит в наш мир
и дарует нам свободу.
Пределы разума
Христианские богословы на протяжении многих веков говорили об ограниченном
характере человеческого языка. Августин, Фома Аквинский, Лютер и Кальвин — все
соглашались, что интеллект человека испорчен грехом. Однако это не значит, что
христиане должны полностью отвергнуть свой разум. Разум хорош по-своему. Фома
Аквинский даже верил, что разумом можно доказать существование Бога. При этом он
пояснял, что разум не может рассказать, каков Бог и что Он сделал ради нашего
спасения. Нам необходимо откровение для того, чтобы узнать о Троице, о
воплощении Бога во Христе, о Его любви к нам. Лютер и Кальвин, напротив,
считали, что разум едва ли может привести нас к Богу. Единственное, что мы можем
знать о Боге или об иных духовных мирах — это то, что Бог специально нам
открывает. Мы полностью зависим от Слова Божия.
Постмодернисты правы, когда они подвергают критике высокомерие Просвещения,
допускающее, что только посредством разума человек может ответить на все вопросы
бытия и решить все проблемы. Их ошибка, однако, состоит в том, что разум они
отметают вовсе. Они справедливо негодуют по поводу модернистических истин, но
несправедливо отбрасывают само понятие истины в пользу интеллектуального
релятивизма.
Без Бога все же было бы трудно избежать постмодернистических выводов. Ведь если
нет трансцендентного Логоса, то нет и абсолютных категорий, нет смысла вне
человеческих построений, нет выхода из темницы человеческого языка. Такая
постмодернистическая позиция может представлять конечную стадию развития
секулярной мысли: скептицизм, направленный против себя самого, человеческая
автономия, обнаруживающая собственное бессилие. Постмодернизм, в сущности, можно
считать тупиком — взрывом, разрушением — человеческих попыток прожить без Бога.
И все же истина существует, хотя ее порой очень сложно отыскать, и мы терпим
неудачи в этом поиске. Христианам это всегда было известно. Явленное Богом в Его
Слове — абсолютная истина. Об этих истинах можно спорить, сопоставлять их с
чем-то другим и применять в жизни. Кроме того, откровение о том, что Вселенная
сотворена Богом, дает нам основание для поиска других объективных истин.
Но это отнюдь не значит, что человек способен с помощью своего интеллекта
охватить всю широту и глубину Божия откровения. Существует история о том, как
один богослов пытался понять учение о Троице, прогуливаясь по берегу океана. Тут
он заметил мальчика, который выкопал маленькую ямку в песке и пытался наполнить
ее водой из океана. Богослов понял, что пытался проделать то же самое — вместить
безбрежный океан Божия бытия в маленькую ямку человеческого разума.
Как указывал Фрэнсис Шефер, Библия открывает нам истину, но это не вся истина.
Библия не содержит всю истину о Боге и Вселенной. Писание содержит множество
свидетельств о многообразии духовной реальности. Парадоксы Божия избрания и
человеческой ответственности, тайна Троицы и воплощения Бога в Иисусе Христе,
то, как Иисус вознес все грехи мира на крест, оставаясь безгрешным, — все это
будоражит ограниченный человеческий разум. Те, кто размышляют над этими тайнами,
не могут ожидать их полного раскрытия в интеллектуальном плане; и, напротив, те,
кто обдумывают истины о спасении, могут лишь таять в лучах Божией любви (Рим.
11:33-36).
Кроме того, исторические факты и истины о Боге, изложенные в Библии, нуждаются в
интерпретации. Как следствие — существует множество богословских школ, даже
среди тех, кто соглашается с полной непогрешимостью и авторитетом Писания.
Постмодернистические исследователи тщательно изучают «герменевтику», процесс
толкования, раскрывая трудности понимания того или иного текста. Такого рода
исследования, несомненно, полезны, поскольку наш разум зачастую заводит нас в
тупик. Они вскрывают предвзятости и стереотипы, прокрадывающиеся в наши самые
искренние попытки что-то понять. Многие специалисты по герменевтике доказывают,
что для интерпретации текста необходимо иметь некое «герменевтическое
сообщество», чье общее толкование и посылки делают интерпретацию возможной. Сама
Библия
свидетельствует о том, что понимание Слова Божия зависит только от озарения
Святым Духом, Который действует через Слово и пребывает в членах Христовой
Церкви (1 Кор. 2:9-16). Это ставит непреодолимую преграду для субъективного или
личного толкования Библии (2 Пет. 1:20). Святой Дух при помощи богодухновенных
слов Писания обличает читателя во грехе и свидетельствует о жертве Иисуса Христа
(Иоан. 16:8-15). Таким образом, Церковь становится своего рода герменевтическим
сообществом.
Между тем, нельзя делать слишком большой акцент на сложность толкования Библии.
Зачастую ее смысл лежит как на ладони. Главная проблема не в том, как понять
Библию, а в том, как признать ее авторитет и водительство, в особенности когда
на карту ставятся наши желания.
С тех пор, как человек живет во грехе, наш разум не только ограничен, но еще и
испорчен (Рим. 1:21). Вследствие того, что наша природа порочна, мы склонны
восставать против всякой истины. Мы сомневаемся в Боге и устанавливаем свое
собственное «я» как оплот наивысшей власти. Разум в его жалком состоянии мы
используем для прикрытия своих грехов и конструирования систем, позволяющих жить
без Бога.
В этом смысле христиане имеют полное право «сомневаться в средствах». Они должны
уповать только на откровение Божие, данное человеческим языком в «текстах»
Писания. Постмодернисты особо выделяют неоднозначность человеческого языка, и
многое из того, что они говорят относительно неточности и двусмысленности языка,
действительно так. Но вместе с тем христиане должны настаивать, что язык, кроме
всего прочего, еще и средство откровения. Возможно, не вся истина доступна
человеческому разуму, но абсолютная истина, тем не менее, существует.
Христиане соглашаются, что модернистическое и просвещенческое понимание истины
через призму редукционистической науки несостоятельно. Но они могут пойти
гораздо дальше постмодернизма. Они могут найти то смысловое ядро, которое
остается, когда всем человеческим конструкциям приходит конец. И хотя человек и
все его дела под солнцем чрезвычайно слабы и хрупки, а также (как показывают
постмодернисты) обречены на постоянное изменение, тем не менее, существует
трансцендентная реальность и трансцендентный язык.
«Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве:
засохла трава, и цвет ее опал; но слово Господне пребывает вовек» (1 Пет.
1:24-25; Ис. 40:6-8).
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
