|
Часть первая. Постмодернистическая мысль
«Грядет масштабная интеллектуальная революция, — заявляет принстонский теолог
Диоген Аллен, — революция, по значению, пожалуй, равная той, которая отделила
наше время от эпохи Средневековья». Признаки этой революции налицо во всех
сферах жизни: в университетских общежитиях и на телевизионных экранах, в
разработках компьютерных сетей и стиле жизни средних американцев. С уходом
двадцатого столетия возникает ощущение, что уходит особый стиль мышления и что
мы стоим на пороге чего-то нового.
Христианский исследователь Томас Оден стал первым, кто зафиксировал эти
перемены. Он говорит, что век модерна продолжался ровно 200 лет, с момента
падения Бастилии в 1789 до падения Берлинской стены в 1989. Французская
революция воплотила в себе идеалы Просвещения. С падением Бастилии — тюрьмы, где
содержались в заточении политические противники монархии, домодернистический мир
с его феодалами и духовной иерархией был предан гильотине. Революционеры
превозносили права человека и разделались с христианством, как с анахронизмом.
Во время революции в Соборе Парижской Богоматери была воздвигнута статуя богини
разума. В современный период истории место Бога занял человеческий разум, решая
все проблемы и перекраивая общественные порядки в соответствии с научной,
рациональной истиной.
Вера в человеческий разум и отрицание сверхъестественного начали принимать самые
разнообразные формы, однако нигде модернистический запал не был реализован столь
амбициозно, как в изобретении марксистского государства. Марксизм, исходя из
посылки «диалектического материализма», пытался найти материальные,
экономические объяснения всем человеческим проблемам. Маркс свел состояние рода
человеческого к вопросам классовой борьбы и экономической эксплуатации. Сделав
это, он выработал квазинаучную альтернативу, которая, по его расчетам, должна
была
создать рай на земле. При коммунизме не будет частной собственности. Не будет
эксплуатации. При социализме человек обретет смысл жизни, растворясь в большом
коллективе. Экономика и все фазы развития общества будут планироваться
государством для всеобщего блага.
Советские вожди воплотили эти якобы «просвещенные» идеи посредством Октябрьской
революции. Но вместо обещанного людям рабоче-крестьянского рая на страну
обрушились беспрецедентный в истории террор и преследования. Поразительно, что
монолит советского коммунизма с его аппаратом госбезопасности и ядерным оружием
раскололся, когда люди разоблачили его ложь и потребовали свободы.
Христиане вполне могли бы предсказать, к чему ведут претензии человека на
абсолютную самостоятельность. Учение о грехопадении — напоминание о том, что без
Бога человек может исповедовать самые благие намерения, но на поверку они
оборачиваются кромешным адом. Французская революция — наглядный пример того, как
возвышенная риторика прав человека окончилась гильотиной и разгулом террора.
Сегодня посылки модернизма лежат в руинах от Москвы до Сан-Франциско.
Просвещение дискредитировало себя. Разум свергнут с престола даже в сфере
высшего образования. Индустриальная революция уступает позиции информационному
веку. Общество, технология, ценности и фундаментальные категории мышления — все
подвергается пересмотру. Мир обретает иной взгляд на себя.
Томас Оден утверждает, что эра постмодерна предоставляет классическому,
ортодоксальному христианству возможность вернуться в лоно общественной жизни.
Крах модернизма означает, что старая секулярная критика веры в
сверхъестественное потеряла силу. Консервативное христианство пользуется в
постмодернистическом обществе новым доверием.
И он прав. В условиях постмодернистической культуры христиане могут
распространять Евангелие с новой силой и настойчивостью. Но вместе с тем,
секулярное мышление выдвигает свою собственную постмодернистическую
альтернативу. Эти взгляды предлагают свой ответ на неудачи модернизма, ответ, в
котором от истины отказываются вообще. Интеллект сменяется волей. Разум —
эмоцией. Мораль — релятивизмом. Сама реальность становится
объектом .социального конструирования. Этот новый тип мировозрения бросает
многократный вызов христианству, выходящему из эпохи модерна. Христиане новой
эпохи должны будут противостать взглядам постмодернистических безбожников.
Домодернистическое общество
Чтобы разобраться с модернизмом и постмодернизмом, необходимо сначала понять
домодернистический период. Говоря кратко, в домодернистической западной
цивилизации верили в сверхъестественное. Как отдельные люди, так и общество в
целом — верили в Бога (или богов). Жизнь в том мире обязана своим существованием
и смыслом духовному царству, лежащему за пределами чувственного.
Это определение разделяется модернистическими богословами, которые привыкли
говорить, что раз «человек модерна» уже не может верить в чудеса, то в «век
модерна» сверхъестественные явления Нового Завета следует трактовать иначе.
Поскольку многие в двадцатом веке имеют веру в сверхъестественное, становится
понятно, что термин «модерн» используется не хронологически, а применительно к
«типу мышления». Консервативных христиан они обвиняют в невежестве,
недостаточной образованности и наивности за то, что те проповедуют
домодернистические идеи. Как сказал один исследователь: «Евангельские христиане,
похоже, не слышали вести модерна». Эта «весть», это евангелие модернизма,
обладает таким авторитетом, что иное Евангелие, Евангелие Иисуса Христа, даже не
берется в расчет.
Тем не менее, времена домодерна нуждаются в серьезном рассмотрении. Эта фаза в
развитии западной цивилизации не характеризовалась единым, монолитным
мировоззрением. Напротив, эта сложная, динамичная и напряженная эпоха была полна
как мифологического язычества и классического рационализма, так и библейского
откровения.
Сами древние греки ощущали постоянное противоречие между языческой религией,
выросшей из анимистических верований первобытных культур, и рациональной
философией таких интеллектуальных гигантов как Платон и Аристотель. Сократу
пришлось
выпить яд за свой «атеизм» — он отвергал мифологические воззрения, доказывая,
что истории о так называемых богах — это лишь проекции людских пороков. Согласно
его суждениям, должен быть только один Бог Вседержитель, источник всякой истины,
красоты и добродетели. Платон, ученик Сократа, разработал систему классического
идеализма — теории, в соответствии с которой частности видимого мира обязаны
своим существованием трансцендентным представлениям о Боге.
Тогда как Платон занимался изучением идеалов и универсалий, Аристотель обратился
ко внешнему миру. Он также отверг мифологическое миропонимание, рассуждая, что
все причины должны брать начало в Первопричине, которая существует сама по себе.
Первопричиной может быть только трансцендентный Бог, и Он может быть только
один. Аристотель занялся изучением материального мира, классифицируя растения и
животных, раскрывая предназначение физических объектов и живых организмов. В
своих размышлениях о человеческом бытии Аристотель пришел к выводу о
существовании объективных ценностей. Аналитический метод Аристотеля с его
определениями целей и средств, соотношением формы и содержания, а также
открытием абсолютных принципов, лежащих в основе всех сфер жизни, вознес
человеческий разум до необозримых высот.
Древние греки начали с мифологического язычества, но одною силою разума развили
иное миропонимание. Безусловно, греческая цивилизация, будучи начинена взрывной
смесью из языческих мифов и классического рационализма, оказалась далека от
идеала. Нравственный упадок привел к легализации детоубийства, рабства, войн,
угнетения, проституции и гомосексуализма.
Однако когда Павел и другие Апостолы предприняли свои миссионерские путешествия
в Грецию, культура была приготовлена к принятию Евангелия. Вскормленные
греческой культурой, люди уже имели некое представление о бессмертии души,
реальности духовного мира и существовании единого трансцендентного Бога. Павел
набрел в Афинах на жертвенник «неведомому Богу». Греки поняли, что Бог
существует, однако не ведали Его. Их разум, сколь бы изощренным он ни был,
вынужден был уступить место откровению. «Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я
проповедую вам» (Дрян. 17:23).
Обращенные в христианство, греки получили Библию. Еврейское Писание даровало им
новый взгляд на Бога и творение, человека и нравственную истину. Новая религия
категорически запрещала детоубийство, аборты и гомосексуализм. (Мнение либералов
о том, что новозаветные запреты относительно гомосексуализма, например, были
лишь отражением культуры того времени, абсолютно неверно. Греческая культура не
только терпимо относилась к гомосексуализму, она и всячески поощряла его.
Древнегреческие военачальники считали, что солдаты, связанные гомосексуальными
отношениями, будут сражаться более отважно, стараясь защитить своих партнеров.
Даже Платон полагал, что женщины — существа низшие, и потому высокая любовь
может быть только между мужчинами. Следовательно, новозаветные рамки в области
сексуальных отношений были проповедуемы вопреки культуре. Так должно быть и
теперь.)
Христианство, с одной стороны, бросило вызов греческой культуре, а с другой,
явилось воплощением ее идеалов. Библейский и классический взгляды на мир не
всегда полностью совпадали, но при этом они не были всегда полностью
противоположными. Они совпадали в том, что в мире присутствует некая
трансцендентная реальность, которой мир обязан своим существованием. Они
совпадали в том, что окружающий мир характеризуется порядком и в какой-то мере
познаваемостью. Они совпадали в признании объективности истины, а также в
реальности интеллектуальных абсолютов. Греческое мировоззрение имело тенденцию
возвеличивать разум и принижать греховность человека. Между тем, Августин
обнаружил, что вполне может использовать Платона для формулировки своего строго
христианского богословия. В средние века Фома Аквинский попытался связать
воедино Библию и Аристотеля.
На протяжении более тысячи лет западная цивилизация находилась под влиянием
странной смеси мировоззрений: от библейского откровения и классического
рационализма до пережитков первобытного язычества. Зачастую библейская истина
перечеркивалась разумом и языческими суевериями. В иные времена христианская
истина всплывала с новой силой и убедительностью.
В период Средневековья (1000—1500 гг.) христианское благочестие, классический
рационализм и народное язычество европейской культуры достигли состояния
синтеза. И хотя средневековая
цивилизация имела свои внушительные формы выражения, схоластическое богословие
перекраивало Библию согласно аристотелевской логике и человеческим
установлениям, поступаясь чистотой библейского откровения. Народная культура
средневековья также чинила препятствия евангельской вести, зачастую пряча
прежнее язычество за ширмой христианства и сохраняя старых богов под видом
христианских святых.
На протяжении 1500 и 1600 гг. западная цивилизация вернулась к своим корням.
Ренессанс поставил под сомнение пошатнувшийся средневековый синтез, а Запад
повернулся к двум своим источникам. Ренессансный гуманизм вновь открыл и
утвердил греческое наследие, а Реформация заново открыла и утвердила Библию.
Классицизм и Библия вернулись к жизни в чистом виде.
Мифология, классицизм и христианство — три мировоззрения, которые, так или
иначе, закладывали основы западной цивилизации на протяжении веков. В
домодернистическом мире христианином был не каждый. Библейское христианство
всегда было не в ладах с существующей культурой. Мифология и гуманистский
рационализм постоянно искушали Церковь.
Христианство нельзя смешивать с домодернистическим миром, так же как его нельзя
смешивать ни с одним человеческим институтом. Однако со временем христианские
посылки, часто разделяемые классическими рационалистами и даже язычниками,
приобрели особое значение. Большинство людей полагали, что Бог есть, и с Ним
следует считаться. Добро противоположно злу. Человек грешен, однако он ценен, и
Бог его спасает. Природа — творение Божие, но существует реальность и за
пределами природы — духовное царство, источник всех ценностей и конечная цель
всех людей. Ни человек, ни общество, ни природа не являются автономными. Всё
живущее полностью зависит от Бога и Его владычества.
Но настал век модерна. Будучи грешным, человек всегда стремился к независимости,
свободе от всяких ограничений, желая жить здесь и сейчас, а не когда-то потом.
Отход от библейского сверхъестественного миропонимания иногда приписывают
гуманизму эпохи Возрождения, уходящему корнями в средневековую схоластику и
классический греческий рационализм. Даже если это так, то такие взгляды всегда
представляли угрозу для Запада. Между тем, какими бы гуманистами ни были
мыслители Средневековья и
Возрождения, они не могли отрицать реальное существование Бога. Со временем,
однако, мыслители стали рассматривать сверхъестественное христианское
мировоззрение как устаревшее. Достижения человечества в области науки и техники,
казалось, ознаменовали новый век прогресса, отодвинув мудрость веков в тень.
Современный мир, строго говоря, начался в 1700 гг., с Просвещения.
Просвещение
Развитие науки брало свое начало в библейской истине о том, что природа — это
благое, упорядоченное творение Бога, а также в классическом постулате о том, что
природой руководят абсолютные рациональные законы. В XVIII веке прогресс науки
был столь стремительным, что, казалось, наука может объяснить все. Многие
считали, что человеческий разум, анализирующий информацию органов чувств,
обладает безграничным потенциалом.
Век разума, научных открытий и человеческой автономии получил название века
Просвещения. Мыслители этого периода заимствовали классицизм с его порядком и
рациональностью (хотя их вариант классицизма был лишен сверхъестественного
начала Платона и Аристотеля). Христианство и язычество были причислены к одной
категории и отвергнуты как старомодные басни. Только разум, по их мнению,
способен был заменить упование на сверхъестественное, рожденное в недрах
невежества «непросвещенных веков».
Но это не значит, что мыслители Просвещения полностью отвергли религию.
Напротив, они стремились создать рациональную религию, веру, которая не зависела
от откровения. Результатом этого стал деизм. По мнению деистов, упорядоченность
Вселенной доказывает существование Божества, рационального начала, сотворившего
мир. Однако этот Бог уже не участвует в жизни Своего творения. Он сотворил
Вселенную во всей ее сложности, а затем оставил ее, дав ей, словно огромной
машине, работать самостоятельно. Чудеса, откровения, сверхъестественные учения,
такие как вочеловечение и искупление, отвергались в принципе. В соответствии с
этой религией, человек, вооруженный разумом, находится один на один с природой.
Хотя Просвещением было отвергнуто христианство, оно, по крайней мере сначала, не
отвергало Бога. Тем не менее, особой нужды в Боге, который не участвует в делах
Своего творения, не было. Постепенно Божество отошло на задний план.
Рационалисты Просвещения видели вселенную как замкнутую систему естественных
причинно-следственных связей. Всякий феномен должен пониматься как проистекающий
из недр самой системы.
Мыслители Просвещения поначалу как-то связывали нравственные абсолюты со своим
Божеством, доходя даже до признания загробной жизни, в которой вознаграждается
добро и наказывается зло. (При этом они отвергли спасение по благодати и ввели
свою законническую систему праведности.) Однако вскоре люди начали рассматривать
этические вопросы также с точки зрения замкнутой системы. Это был новый подход к
нравственным вопросам, получивший название «утилитаризм». Утилитаристы подходили
к нравственным вопросам не с позиции трансцендентного абсолюта, а руководствуясь
соображениями воздействия того или иного типа поведения на систему. Воровать
плохо не потому, что так сказано в Десяти Заповедях, а потому, что воровство
мешает функционированию экономической системы общества. Хорошо то, что
способствует более успешному функционированию системы. Плохо то, что тормозит
этот огромный механизм. Прагматизм становится единственным нравственным
критерием. Если это помогает, значит это хорошо.
Утилитаризм — это взгляд, оправдывающий рабство, эксплуатацию детей, смерть
бедняков от голода, делая это все во имя экономического процветания. Сегодня
этика Просвещения лежит в основе движения за аборты, поскольку они помогают
повысить благосостояние нации; она санкционирует эвтаназию, поскольку снижаются
расходы на медицину. Утилитаризм — это подход к вопросам нравственности без
Бога.
Стремительно приближаясь к девятнадцатому веку, Просвещение утрачивало последнюю
связь с Богом. Деисты заявляли, что хотя Бог, строго говоря, и не нужен для
повседневной жизни, Он был нужен для того, чтобы все началось. Чарльз Дарвин, в
свою очередь, заявил, что Бог не нужен и как начало мира. Описав «Происхождение
видов» в рамках замкнутой системы причинно-следственных связей, Дарвин
перечеркнул всякую необходимость в Творце. Природа стала абсолютно
самодостаточной. Наука теперь могла объяснить все.
В конечном счете, мыслители отказались даже от классицизма Просвещения.
Рационализм, уходящий корнями в учения Платона и Аристотеля, предполагал наличие
вселенских абсолютов и нематериального начала. Но уже в начале девятнадцатого
века эмпирический подход вытеснил рационализм. В соответствии с материализмом
девятнадцатого века, реально только то, что мы можем наблюдать. Физический мир,
воспринимаемый органами чувств и изучаемый научным методом, является
единственной реальностью. Дошло до того, что философы так называемого
логического позитивизма заявляли, дескать утверждение, которое не может быть
проверено эмпирически (например, богословское, метафизическое, эстетическое или
нравственное), бессмысленно. Вы не можете показать мне «Бога» или
«справедливость», а значит, их не существует. Абстрактная философия — это всего
лишь игра слов. (Очевидно, логических позитивистов не трогал тот факт, что их
собственный критерий смысла не может быть доказан эмпирически, а значит, по их
собственным меркам, он не имеет смысла.)
Наследие Просвещения развивалось в нескольких направлениях. Методологии,
предназначенные для изучения природных объектов, стали применяться к человеку.
Появились «социальные науки». Социология пыталась объяснить общественные
установления, психология — внутреннюю жизнь человека, оставаясь в рамках
замкнутой системы, которую можно подвергнуть эмпирическому, научному анализу.
Общество и экономика перестраивались на новый лад. Американская конституция и
свободное предпринимательство, как и естественные науки, брали свое начало в
библейском мировоззрении, хотя и совпадали во многом с теориями Просвещения.
Социальные теории, исключившие Бога из жизни общества, пошли гораздо дальше.
Основываясь на посылке, что все проблемы человечества можно решить с помощью
разумного планирования, появились различные схемы социалистического общества,
пришедшие на смену благородно звучавших, но, в сущности, бесчеловечных
устремлений французских революционеров. Наиболее дерзкая попытка переделать
общество в соответствии с рационалистическими теориями воплотилась в
насильственном создании нескольких государств,
основанных на марксистском диалектическом материализме. Марксизм разделался с
частной собственностью, всячески пытался истребить религию, подавлял культурную
самобытность и стремился положить конец всякой индивидуальности из соображений
общественной пользы.
Традиция Просвещения всячески стремилась найти способы существования без
сверхъестественного. Христианство было отодвинуто в тень и постоянно
подвергалось нападкам. Многие церкви сдавались и пересматривали свои учения
согласно догмам Просвещения. Появилось либеральное богословие. Все было
подчинено «его величеству интеллекту».
Голоса протеста
Даже во времена триумфа просвещенных модернистов дело не обошлось без протестов.
Просвещение высекло искру романтизма. От материализма возгорелся
экзистенциализм. В некотором смысле эти течения можно рассматривать как
внутренние фазы модернизма. С другой стороны, они антимодернистические. Как
романтизм, так и экзистенциализм проложили путь современному
постмодернизму.
Ранняя стадия романтизма (девятнадцатый век) перевернула модернизм вверх ногами.
Вместо того чтобы рассматривать природу как огромную машину, романтики видели в
ней живой организм. Вместо того чтобы, соглашаясь с деистами, говорить, дескать
Бог далек и безучастен, они считали, что Он близок и непосредственно
задействован в жизни физического мира. Некоторые пошли еще дальше, заявив, что
Бог тождествен природе и личности, отвергая библейского Бога (Который имманентен
и трансцендентен) в пользу неопантеизма. В то время как Просвещение
возвеличивало разум как наивысшую человеческую способность, романтизм выделял
эмоции в разряд существенных признаков человека. Романтики поставили
индивидуальность выше каких-либо абстрактных систем. Критерием морали теперь
стало самовыражение, а не прагматизм.
Просвещение воплощало парадигмы естественных наук, стремясь приложить их ко всем
явлениям жизни. Романтизм же, как показала Нэнси Пиерсей, следовал парадигмам
биологии. Природа
должна быть объяснена не просто в механических терминах, но в терминах
«жизненной силы», оживляющей вселенную и человеческую индивидуальность. Входя во
взаимодействие со своими внутренними переживаниями, пропуская через чувства
жизнь во всей ее полноте, открываясь великолепию физического мира, человек может
«слиться с природой» и достичь единства с жизненной силой, одухотворяющей
вселенную. Жизненная сила не соотносилась с библейским Богом никак, поскольку
Тот присутствует как в мире, так и за его пределами. Жизненная сипа была
помещена на место Бога и, подобно деизму, послужила фундаментом для новой
секулярной религии.
Романтики критически относились к «цивилизации» как искусственной абстракции
человеческого интеллекта. Дети рождаются чистыми, свободными и едиными с
природой. Затем общество портит их правилами «цивилизацию). Первобытные племена
состоят из «благородных дикарей», живущих на лоне природы, а значит, не
испорченных современной технологией и материализмом. Романтики поклонялись
прошлому. Там они искали не цивилизацию, достижения человеческого интеллекта, а
«культуру» как душу органичного сообщества.
Романтизм культивировал субъективизм, личный опыт, иррационализм и сильные
чувства. Он поощрял самоанализ и внимательный взгляд в себя. Романтики
заимствовали у Канта мысль о том, что видимый мир обязан своими формами и
структурой организаторской функции человеческого разума, которому свойственно
упорядочивать хаотичные данные органов чувств. Для некоторых романтиков это
означало, что личность, по сути дела, является творцом вселенной.
Личность, кроме того, стала не только творцом, но и законодателем. Вместо того
чтобы следовать каким-либо внешним правилам или руководствоваться практическими
соображениями, Романтизм помещал моральную жизнь внутрь личности. Романтики
трепетно хранили свою честь и глубоко переживали личные неудачи. Однако в общем
мораль была подчинена нуждам самовыражения. Поскольку смысл жизни заключается в
«росте», подобно цветам или эмбриону, то все, что обогащает личность, должно
быть благом, и наоборот, то, что обедняет личность, — зло.
Подобный взгляд мог лечь в основу как самоотверженного героизма, так и
безудержного эгоизма. Байрон посвятил жизнь донкихотским подвигам по
освобождению Греции; он также презирал «общественные условности», совершая
кровосмешение со своей сводной сестрой. Шелли бросил семью ради связи с Мэри
Годвин, которая понимала его лучше, чем жена. После того как он оставил семью,
его жена совершила самоубийство. Такого рода романтическая этика проявляет себя
сегодня повсеместно: директора разводятся с женами для того, чтобы иметь
«трофейных жен»; сторонники абортов заявляют, что ребенок может помешать
самовыражению женщины; апологеты эвтаназии считают, что тех, кто неспособен
вести «полноценную» жизнь, лучше лишить жизни вообще.
Теория эволюции Дарвина поставила под вопрос как романтизм, так и христианство.
Дарвин показал, что природа — далеко не сфера гармонии и добра, как
идеалистически полагали романтики. Напротив, природа крайне жестока. «Выживание
сильнейших», беспощадная борьба за жизнь, в которой сильный съедает слабого,
становится фундаментальным законом природы, объясняющим происхождение всех
видов. Во второй половине девятнадцатого века романтизм постепенно уходит со
сцены под напором жестоких реалий нового просвещенческого материализма.
Между тем, с материализмом жить тоже не так-то просто. Двадцатый век стал
свидетелем нового мировоззрения, не только вобравшего холодные факты
материализма, но и предложившего человеку некий смысл существования. Это
мировоззрение — экзистенциализм.
Согласно постулатам экзистенциалистов, жизнь не имеет заданного смысла и
предназначения. Слепая автоматичность природы и логические выводы рационализма,
возможно, обладают порядком, однако они бесчеловечны. Что касается человека,
бесконечный цикл естественных законов лишен для него всякого смысла. Сфера
объективных вещей — абсурд, нечто, не имеющее для человека никакого значения.
Смысл нельзя найти в объективном мире; скорее всего смысл — сугубо человеческий
феномен. И хотя в жизни нет заданного смысла, человек может создать его сам.
Посредством свободного выбора и решительных действий человек сам может создать
свой порядок — смысл жизни, который определяется только им самим. Однако для
других этот смысл уже неприменим. Никто не может диктовать смысл другому. Каждый
должен сам найти свой смысл, он должен остаться личным и независимым от
объективных истин.
Экзистенциализм заложил основу для современного релятивизма. Поскольку каждый
создает свой смысл, все смыслы равноценны. Религия становится сугубо личным
делом, которое никому нельзя «навязывать». Содержание смысла не имеет никакого
значения, главное, чтобы он был твоим. Сартр отдал свою жизнь коммунизму,
Хайдеггер — нацизму, а Бультман — христианству. Каждый живет в своей собственной
реальности. «То, что хорошо для тебя, необязательно хорошо для меня».
Нравственные ценности, как и другие понятия, создаются самим человеком. Ярчайшим
примером экзистенциальной этики является движение защитников абортов, называющих
себя движением «за выбор». Для них неважно, что женщина решает, — главное, чтобы
она сделала свой выбор: иметь ребенка или не иметь. Что бы она ни выбрала, это
будет правильным для нее. Движение «за выбор» не интересует объективная
информация, которая могла бы повлиять на решение о приемлемости абортов. Данные
о развитии плода, факты проведения абортов, философские аргументы о
неприкосновенности жизни — вся эта внешняя, объективная информация бессмысленна
и не имеет отношения к личному выбору женщины.
Экзистенциализм возник еще в девятнадцатом веке, но как философское течение он
оформился лишь к середине двадцатого. Сегодня экзистенциализм — это не просто
область писателей-авангардистов или то, о чем говорят французские интеллектуалы
в кафе. Он вошел в массовую культуру. Он стал философией мыльных опер и
телевизионных ток-шоу. Его принципы ложатся в основу политических речей и
преображают судебную систему. Экзистенциализм — это философская база
постмодернизма.
Закат модернизма
В самом начале двадцатого века возникло получившее название модернизм движение,
которое охватило интеллектуальную сферу и сферу литературы и искусства. Хотя я
говорил, что век модерна начался еще в XVIII столетии, успехи модерна, как и его
бесплодность, достигли своего пика именно в начале двадцатого столетия.
Модернизм задался целью создать новое искусство для нового века. Тот факт, что
художники и интеллектуалы называли себя модернистами, не означает, что они были
влюблены в современный мир. Многие его ненавидели. Несмотря на то, что они
презирали сентиментализм романтиков, многие модернисты тосковали по прошлому.
Многие из них были экзистенциалистами, желая создать свой собственный смысл.
Некоторые, например Т.С. Элиот, даже обратились к христианству. Каждый из них
стремился разоблачить двадцатый век и с помощью художественных форм отразить
состояние современности. Среди них были такие, которые, считаясь модернистами,
смотрели далеко вперед, предвосхищая постмодернизм.
Модернизм, с его нарушенным балансом между позитивизмом и экзистенциализмом,
продолжал преобладать в мире науки и искусства вплоть до середины века. Но затем
возникло нечто новое — возможно, не совсем новое, но новое приложение идей,
дремавших десятилетиями.
Как говорил Чарльз Дженкс, 15 июля 1972 г. в 15 ч. 32 мин. наступил конец века
модерна и началась эпоха постмодерна. Именно в этот момент был взорван жилищный
комплекс Pruitt-Igoe в Сент-Луисе, вершина модернистической архитектуры.
Знаменитый образец высокой технологии, модернистической эстетики и
функционального дизайна, этот проект был настолько безликим и угнетающим,
настолько открытым для преступности и невозможным для патрулирования, что в нем
просто нельзя было жить.
Снос комплекса Pruitt-Igoe — характерное явление для постмодернизма.
Модернистическое мировоззрение создает конструкции рационально продуманные, но в
них невозможно жить. Данный пример относится не столько к жилищным комплексам,
сколько к философским системам и стилю жизни. Христиане не могут с этим не
согласиться. Новое секулярное решение, впрочем, взрывает не только модернизм, но
и все устойчивые формы, включая христианство.
Вместо того чтобы воздвигать нечто новое на руинах старого мира, постмодернизм
предпочитает взрывать. Попытка помочь бедным, поселив их в храм модернизма,
окончилась крахом. Но хотя взрыв модернизма и был вполне уместен, большинство
постмодернистов не спешат предложить какую-либо жизнеспособную альтернативу.
Беднякам из комплекса Pruitt-Igoe уже не придется жить в сером, безликом
сооружении. Согласно постмодернистическому пониманию мира, им предстоит жить на
улице.
Большинство исследователей видят начало постмодернистического сдвига мышления в
антикультурных явлениях 1960-х. Молодежь стала подвергать сомнению плоды
современной цивилизации: технологию, социальное конструирование и рациональное
планирование. Взамен они искали жизни, органично связанной с природой, свободной
от нравственных и рациональных рамок. Война во Вьетнаме стала для них
олицетворением пороков капитализма, технологий и традиций американской
демократии. Они ставили эксперименты с наркотиками, погружаясь в транс и
мистические состояния — все в противовес требованиям современного рационализма.
Они отбросили в сторону сексуальные запреты, реализуя идеалы полной свободы и
стремясь к неограниченным удовольствиям.
Многие исследователи выделяют 1968 год как поворотную точку. В тот год из-за
студенческих демонстраций были закрыты университеты по всему миру.
Университетские демонстрации протеста против войны во Вьетнаме имели особое
воздействие на Соединенные Штаты, но в Европе они были еще более эффективны.
Студенческие протесты в Париже и других университетских городах имели огромное
воздействие на интеллектуальный мир. Университеты стали оплотом радикализма. К
власти пришел новый разряд интеллектуалов, единственная цель которых была в том,
чтобы разрушить модернистический мир.
Молодежную культуру 1960-х можно рассматривать лишь как возрождение романтизма,
инфантильную деградацию, развившуюся в условиях изобилия и вседозволенности,
присущих обществу, против которого они бунтовали. Романтики девятнадцатого века
могли восхвалять природу, однако в девятнадцатом веке американцам приходилось
бороться за существование, вступая в схватку с природой. К 1960-м годам,
казалось, все худшее было позади. Молодежь, которую родители снабжали кровно
заработанными деньгами, могла носить цветы в волосах, выражать недовольство по
поводу родительского материализма и критиковать технологии, в то время как сама
находилась под влиянием химических препаратов последнего поколения. Субкультура
1960-х, сколь бы наивной и непоследовательной она ни казалась сегодня, оставила
свой глубокий след. Она
очертила форму. Ее ценности стали распространяться в индустрии развлечений и
электронных средствах массовой информации. В частности, сексуальная революция
затронула все слои общества.
Кроме того, молодежные движения 1960-х приняли политический оттенок.
Правозащитное движение своим истоком имело политическую активность христиан,
вырастая из социального служения и нравственных призывов негритянских церквей.
Движение ратовало за возвращение к традиционным американским ценностям равенства
и конституционного права. Молодежь, которая наблюдала за всем этим со стороны,
не вдохновилась церковными или конституционалистическими идеями, однако
правозащитное движение подлило масла в огонь их идеализма и убедило их в том,
что все общество должно быть перестроено. Движение за расовое освобождение
привело к возникновению и других освободительных движений. Процветал феминизм.
Гомосексуалисты стали заявлять о себе как о бесправном меньшинстве.
Вскоре марксисты воспользовались политическим идеализмом молодежи, и, играя на
их стремлении к социальным переменам, стали подстрекать их к свержению
существующего порядка революционным путем. Студенческие протесты 1968 года
сделали марксизм политически корректным в американских и европейских
университетах. Марксистские идеи получили мощный толчок и приобрели
академическую респектабельность, оказывая влияние на целый ряд дисциплин от
социологии до литературной критики.
Ирония состоит в том, что в то время как марксизм вошел в моду на Западе,
советский коммунизм грубо подавлял своих собственных интеллектуалов, деятелей
искусства и писателей, пытавшихся вырваться из марксистских пут. Нет более
яркого подтверждения самодовольства, проявляемого в молодежных выступлениях тех
лет, и нравственной слепоты интеллектуалов, чем их постоянное обращение к
победам 1968 года. Год «студенческой революции» также был годом, когда советские
танки были введены на территорию Чехословакии. Марксизм явил свое истинное лицо,
подрубив на корню ростки свободы. Между тем западные интеллектуалы смотрели в
другую сторону. В то время как их братья-студенты в России и Китае прозябали в
тюрьмах за то, что посмели сомневаться в марксизме, студенты Запада заворачивали
себя в красные флаги и цитировали лозунги великого Мао.
Томас Оден связывает окончание эпохи модерна не с разрушением комплекса
Pruitt-Igoe, а с падением Берлинской стены. До сих пор университетские
постмодернисты отказываются признать несостоятельность политического
радикализма. Оден относит их к разряду «гипермодернистов», доводящих посылки
модернизма — скептицизм и неприятие нравственного авторитета — до крайности.
Однако как бы там ни было, западным миром овладевает новая идеология.
Антипросвещение
Модернизм сегодня повсеместно ставится под сомнение в свете нового взгляда на
мир, который проникает во все сферы общественной жизни и культуры. Приверженцы
этого нового мировоззрения называют его «постмодернизмом». (Существует различие
между термином «постмодерн», означающим определенный отрезок времени, и термином
«постмодернизм», относящимся к цельной идеологии. После того как закончился век
модерна, мы можем теперь называть это время «постмодерном», даже не соглашаясь с
догмами постмодернизма.)
Вот как описывает Дэвид Харвей идеи постмодернизма, пришедшие на смену идеалам
Просвещения:
«Мысль Просвещения... принимала за аксиому, что на любой вопрос существует
только один правильный ответ. Из этого следовало, что мир поддается контролю и
рациональному управлению, если только нам удастся его правильно понять и
описать. И это предполагало наличие единственно верного способа понимания,
который, если его обнаружить (в этом-то и состояли все научные и математические
устремления), обеспечит нас средствами для достижения целей Просвещения».
Как заявляют постмодернисты, проблема Просвещения была не столько в том, что оно
слишком зависело от человеческого разума, сколько в самой посылке, что
абсолютная истина существует. «Как правило, воспринимаемый в категориях
позитивизма, техноцентричности и рационализма, универсальный модернизм
ассоциировался с верой в поступательное развитие, абсолютные истины, идеалы
рационального планирования социальных систем и стандартизацию знания и
продукции». С другой стороны, продолжает Харвей, «фрагментация, неопределенность
и сильное неприятие всеобщих или "обобщающих" категорий (пользуясь излюбленной
фразеологией) являются признаками постмодернистической мысли».
Модернисты, по мнению Харвея, пытались «обобщить хаос». Видя столь бессмысленное
существование, модернисты пытались навязать свой порядок и, более того,
трактовали его как объективный и обязательный для всех. Постмодернисты же
принимают хаос и живут с ним, рассматривая любой порядок только как
промежуточное средство, которое может меняться от человека к человеку.
Из этого определения видно, что новая идеология проистекает из философских
посылок экзистенциализма. Однако у нее есть и иные источники. Нэнси Пиерсей
показала, как внутреннее развитие самой науки подорвало веру в наличие
объективного порядка и познаваемых абсолютов во вселенной. Неевклидова геометрия
открыла вероятность того, что математика — лишь умственная игра, а не отражение
абсолютных законов природы. Теория относительности Эйнштейна, в ее превратной
интерпретации, означает для среднего человека, что «все относительно». Говоря
более точно, квантовая физика ставит под вопрос саму способность человека понять
то, что она описывает, а это нарушает все привычные каноны логики. Когда
эксперименты показывают, что свет — это либо частица, либо волна, в зависимости
от того, как мы наблюдаем, кажется, будто фундаментальный закон
непротиворечивости нарушен и реальность уже не является рациональной.
Когда постмодернисты заявляют, что «абсолютного не существует», это отнюдь не
легкомысленная фраза. Вся логика светского модернизма подвела их к такому
выводу. В следующей главе мы покажем истоки такого заявления, лежащие в критике
абсолютного и альтернативных способах мышления, сменяющих классический
рационализм.
Поистине, Просвещение кануло в прошлое. Секулярный рационализм окончательно
зашел в тупик. Христиане согласятся, что без Бога невозможно обрести объективный
смысл бытия. Как следствие падения Адама, человечество переживает
бессмысленность и интеллектуальные тупики (Еккл. 1). Попытки идеализировать
разум и игнорировать его пределы перед лицом Божиих тайн обречены на
неудачу. Как мы увидим, христианство вполне может присоединиться к
постмодернистической критике Просвещения.
Между тем, постмодернизм ополчился и на христианство. Подобно модернизму и
большинству домодернистических систем, таких как классический рационализм,
христианство также исходит из посылки об абсолютной истине. В качестве
«всеобщей, обобщающей категории» христианство попадает в один разряд с
Просвещением. Постмодернисты критикуют христианство и основные
домо-дернистические системы как разновидности модернизма! Как христианство, так
и модернизм сбрасываются со счетов на одном и том же основании: они претендуют
на истинность.
Ихаб Хасан противопоставляет ценности модернизма и постмодернизма в виде
следующего набора парных тезисов: модернисты верят в определенность,
постмодернисты — в неопределенность. Модернизм превозносит цель и план,
постмодернизм — свободу и случай. Модернизм устанавливает иерархию,
постмодернизм культивирует анархию. Модернизм ценит типическое, а постмодернизм
— мутантное. Модернист ищет logos, существенный смысл бытия, выраженный в языке.
Постмодернизм же предпочитает молчание, отвергая как смысл, так и Слово.
Модернистическое искусство, как утверждает Хасан, сфокусировано на изображаемом
объекте как на самодовлеющей, законченной единице. Постмодернизм изображает лишь
процесс и исполнение. На место модернистической задачи
«создать/обобщить/синтезировать» приходит постмодернистическое
«разобрать/разрушить/противопоставить». Модернисты ценят отбор и границы,
постмодернисты — комбинацию и взаимосвязь. Модернисты культивируют присутствие,
постмодернисты — отсутствие. Модернистов интересует глубина, постмодернистов —
поверхность. Модернисты делают акцент на форме, постмодернисты — на антиформе.
Цель постмодернизма — перестроить мышление и культуру на совершенно ином
основании, воспринимая реальность лишь как социальное изобретение и полностью
отказываясь от «обобщающих категорий». Какое здание может быть выстроено на
таком основании, а точнее на отрицании всякого основания? Каковы будут
последствия этого мировоззрения в человеческой жизни, искусстве, политике и
религии? Неопределенность, анархия, мутации, отсутствие, поверхность, антиформа
— являются ли эти постмодернистические притязания лишь безумством
интеллектуальной элиты, или они проникают во все сферы жизни и даже в Церковь?
Цель этой книги — дать ответ на все эти вопросы.
Постмодернизм и цивилизация
Одним из первых ученых, употребивших термин «постмодернизм», был великий историк
сэр Арнольд Тойнби. В 1940 году, учась в магистратуре, он приступил к работе по
изучению взлетов и падений мировых цивилизаций. Взгляд Тойнби на историю и
динамику его собственного времени оказался удивительно пророческим.
На основании изучения двадцати одной мировой цивилизации, от древнего Рима до
императорского Китая, от Вавилона до ацтеков, Тойнби обнаружил, что
распадающиеся общества страдают от так называемого «раздвоения души». Редко их
просто завоевывает какая-то другая цивилизация. Они сами совершают своего рода
культурное самоубийство. Распадающиеся общества, согласно Тойнби, имеют ряд
общих черт. Они обуреваемы чувством развязности, «состоянием ума, сознательно
или несознательно, в теории или на практике принимающим антиномию как
альтернативу творчеству». Иными словами, люди перестают верить в мораль и
уступают низменным импульсам ценой утраты творчества. Кроме того, они становятся
апатичными и впадают в эскапизм (стремление уйти от действительности —ред.),
желая избежать проблем и укрыться в своем беззаботном мире, полном развлечений.
Создается впечатление, что они плывут по течению, впадая в апатический
детерминизм, как если бы их усилия ничего не значили, и жизнь никак от них не
зависела. Далее, им свойственно чувство вины и самобичевание, которые
сопровождают их аморальное поведение. Затем неразборчивость, под которой Тойнби
понимает не столько сексуальную неразборчивость, сколько убеждение, что нет
ничего неприемлемого — безудержный эклектизм и некритическая терпимость к чему
угодно. Тойнби описывает эту неразборчивость как «апатичное погружение в кипящий
котел... в области религии, литературы, языка, искусства, а также... в сфере
устоев и традиций», триумф массового сознания.
Нам не надо даже соглашаться с монументальным историческим анализом Тойнби для
того, чтобы опыт агонии давно ушедших культур вдруг воссоздал перед нашими
глазами привычные картины. Однако в рамках своего времени, времени окончания
Второй мировой войны и начала холодной войны, Тойнби предсказал приближение
постмодернизма. При этом он не только употребил этот термин, но и описал, что
это значит. Вот как излагает это пророчество Патриция Во: «Согласно Тойнби, век
постмодерна для западной цивилизации — последняя из четырех фаз ее развития,
характеризующаяся тревогой, иррационализмом и беспомощностью. В таком мире
сознание не имеет крепкого корня, оно неспособно бросить якорь в какой-либо
спокойной лагуне справедливости, истины и разума, на которых покоились идеи
модернистов. Так само сознание перестает иметь ядро, оно уже не действующее лицо
в мире, а всего лишь функция, через которую проносятся и в которой пересекаются
безликие силы. Искусство перестает быть выражением человеческого духа и
становится еще одним товаром. Подобно знанию, оно уже не может быть чем-то
критическим, оно может быть только функциональным. Более того, находясь в веке
постмодерна, живя в культуре, где любое знание достигается путем диалога, мы
лишены запредельного. Вне нашей культуры нет иной позиции, с которой можно было
бы оценить культуру. Нет больше кантианского "взгляда из ниоткуда", нет
концептуального пространства вне пределов того, что нам нужно оценить. Возможны
лишь помехи изнутри: интриги, словесные спекуляции, искусственные конфликты,
озлобленность и разделения».
Следующие главы повествуют об этих концепциях более подробно. В них
рассматривается, является ли это «свободное сознание» действительно
освобождающим, как заявляют многие современные аналитики, или оно — знамение
заката западной цивилизации, как говорил Тойнби. Или цивилизация восстановит
себя (как показывал Тойнби, это иногда случается) посредством религиозного
пробуждения?
предыдущая
|
содержание
|
следующая
|
