8. Ужесточение государственной антицерковной политики

Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы... надменны, злоречивы... жестоки, предатели, наглы... более сластолюбивы, нежели боголюбивы <...> Ибо будет время, когда здравого учения принимать не будут... 2 Тим. 3: 1—4; 4:3

Против народа Твоего составили коварный умысел и совещаются против хранимых Тобою; сказали: «пойдем и истребим их из народов, чтобы не вспоминалось более имя Израиля». Пс. 82:4-5

8.1. Постановление ВЦИК «О религиозных объединениях» 1929 г.

К концу 20-х гг. существенные изменения произошли в религиозной жизни. С одной стороны, в государственно-церковных отношениях появились новые подходы, отражавшие уже накопленный опыт. С другой — последовательная церковная политика считалась второстепенной по сравнению с государственно-политическими и социально-экономическими проблемами, и борьба с церковью велась без особой подготовки. Отсутствовал и общесоюзный закон, необходимость принятия которого давно стояла на повестке дня. В условиях постоянно возраставшего напряжения между церковью и государством в начале 1929 г. правительство приняло решение о выработке специального документа, призванного стать единым руководством к действию в церковных вопросах.

8 апреля 1929 г. на заседании президиума ВЦИК было принято рассмотренное Секретариатом ВЦИК и СНК РСФСР постановление «О религиозных объединениях», которое стало действующим законом, определявшим положение церкви в нашей стране с определенными поправками и изменениями в течение 60 лет (до 1990 г.)[i]. Постановление ограничило деятельность религиозных объединений «удовлетворением религиозных потребностей верующих» и стенами церковного помещения, предоставляемого государством. Новый закон ввел целый ряд ограничений на деятельность религиозных обществ (свыше 20 человек) и групп верующих (менее 20 человек).

Одной из наиболее неприемлемых для церкви была статья 17 Постановления, в соответствии с которой объединениям воспрещалось создавать кассы взаимопомощи и оказывать материальную поддержку своим членам, то есть заниматься благотворительностью, что всегда было неотъемлемой частью деятельности лютеранских приходов. Епископ А. Мальмгрен называл 17-й параграф постановления «самым злейшим». «Этот параграф разрушает в сущности всю общинную жизнь, — писал Мальмгрен, — и разрешает только церковные богослужения. Сами крайности и жесткости при этом так тщательно завуалированы, что не сразу заметны при быстром прочтении. Только при исполнении этого параграфа станет очевидно, сколь жестоким и горьким он является»[ii].

Постановлением запрещалось без разрешения властей проводить общие собрания религиозных обществ (ст. 12), созывать религиозные съезды и совещания (ст. 20), издавать религиозную литературу. Было запрещено преподавание каких бы то ни было религиозных учений в не предназначенных специально для этого заведениях (ст. 18). В постановлении предусматривалось, что лица, принявшие «культовое» здание в пользование (ст. 28), обязуются «беспрепятственно допускать во всякое время... уполномоченных... к периодической проверке и осмотру» (ст. 29).

Содержание закона в целом Мальмгрен оценивал следующим образом: «Это постановление с его 68 параграфами обозначает соответствующее господствующим враждебным настроениям объявление непримиримой борьбы, где возможно до уничтожения»[iii]. Немецкое генеральное консульство в Ленинграде в мае 1929 г. описывало сложившуюся ситуацию так: «Положение Евангелической церкви на протяжении последних недель значительно ухудшилось... А все дело именно в новом постановлении от 8 апреля 1929 г... Правовое положение Евангелической церкви стало в результате его принятия гораздо хуже. Новый закон дает возможность преследования руководства церкви. Особенно затронула церковь статья 17, запрещающая деятельность общин вне богослужебного помещения, и статьи 36 и 37, дающие местным властям возможность экспроприировать церковные здания, если они необходимы для государственных и общественных целей»[iv]. После принятия постановления со всеми общинами были заключены новые договоры на временное, а не бессрочное, как ранее, использование церковного здания.

С лета 1929 г., в процессе осуществления постановления, началось силовое давление на церковь. 2 июня 1929 г. А. Мальмгрен писал, что декрет еще широко не применяется, хотя отдельные его положения уже оказали свое влияние на церковь. Например, с мая 1925 г. тариф на используемую церквами электроэнергию возрос с 3 до 8 коп. за киловатт-час, налог на землю увеличился в два раза[v].

Справедливости ради необходимо отметить, что постановление «О религиозных объединениях» имело и позитивные стороны — не только потому, что оно стало долгожданным законодательным актом, регулировавшим церковную политику государства вместо противоречивших друг другу циркуляров, но и потому, что в него не были включены некоторые особо жестокие статьи, заложенные ранее в проект союзного закона.

Одновременно с принятием постановления на заседании Президиума ВЦИК 8 апреля 1929 г., для рассмотрения вопросов, связанных с религиозными обществами, была образована Постоянная комиссия по вопросам культов под руководством П.Г. Смидовича. В комиссию со всех регионов страны стекались многочисленные жалобы религиозных общин на нарушения закона местными органами власти. В десятках случаев Комиссия после рассмотрения жалоб пресекала незаконные действия властей и возвращала отобранные помещения верующим. Так, в октябре 1930 г. Комиссия отменила постановление Ленинградского облисполкома о закрытии лютеранской церкви св. Иоанна, а летом 1930 г. постановление президиума ЦИК АССР немцев Поволжья о закрытии кирхи в Покровске, и церковные строения были оставлены в пользовании верующих.

Таким образом, 1929 г. открыл последнее и самое печальное десятилетие официального существования Евангелическо-лютеранской церкви при советской власти. За ужесточением государственной антицерковной политики последовало ухудшение внутренней жизни Лютеранской церкви. Это отмечал и епископ Мальмгрен, который писал: «Состояние церковных дел с лета 1929 г. значительно ухудшилось... Когда Цысший церковный совет в большинстве, но не во всех случаях узнавал о появлявшихся на местах трудностях, он не мог сделать ничего большего, как подшить сообщения в папку; вмешательство в ход событий было невозможно... По закону о церквах 1929 г... каждая церковная община в своих внутренних делах стала полностью автономна»[vi].

8.2. Гонения на Лютеранскую церковь

Следующим этапом государственной антицерковной политики после принятия постановления 1929 г. стало определение основных задач в борьбе с религией на XIV Всероссийском съезде Советов в мае 1929 г. и изменение на съезде 4-й статьи Конституции РСФСР. «В целях ограничения распространения религиозных предрассудков путем пропаганды, используемой весьма часто в контрреволюционных целях», съезд изменил старую формулировку, убрав из статьи указание на свободу религиозной пропаганды. Отныне статья 4 гарантировала лишь «свободу религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды». Вскоре подобные изменения были внесены в Конституции других союзных республик.

Особое место в истории антицерковной борьбы занял II съезд Союза воинствующих безбожников, собравшийся в июне 1929 г. и определивший антирелигиозную борьбу «одним из важнейших участков социалистического строительства». Союз воинствующих безбожников СССР (СВБ), созданный в 1925 г., не ставил перед собой задачи преследования верующих и разрушения храмов, однако в его деятельности имелись многочисленные перегибы. Съезд СВБ указал, что необходимо добиться окончательного перелома на этом важнейшем участке классовой борьбы с «последним оплотом реакции, препятствующим строительству социализма».

В стране произошел взрыв «антирелигиозной активности», борьба с религией была включена «в повседневную общественную работу». Осложнились связи Высшего церковного совета не только с приходами, находившимися внутри страны, но и с заграницей. Обоим епископам в 1929 г. было отказано в выезде в Данию для участия во II съезде Всемирного лютеранского конгресса в Копенгагене. Епископ Мейер, предпринявший в 1929 г. служебную поездку по России, не смог совершить богослужения в лютеранских общинах Узбекистана. Ограничения касались и рядовых священников: например, ташкентскому пастору Юргенсону, как и Мейеру, было отказано в праве впредь выезжать за пределы города для совершения богослужений в колониях.

В июне 1929 г. на совещании по антирелигиозной работе была принята резолюция к докладу Е. Ярославского, возглавлявшего Союз воинствующих безбожников. В резолюции указывалось, что «в большинстве национальных республик и областей декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» проводится в жизнь в недостаточной степени». Подтверждая точку зрения Ярославского, инструктор ОК ВКП(б) АССР Немцев Поволжья по антирелигиозной пропаганде отмечал в 1929 г., что положение с протестантами настолько сложно, что особенно «среди лютеран впору развертывать все виды антирелигиозной работы»[vii].

Антирождественская и антипасхальная кампании, до 1929 г. не имевшие всесоюзного распространения, достигли особого подъема в 1929 г. Всем областным и губернским комитетам были разосланы тезисы антирождественских и антипасхальных докладов и программы кампаний, которые, по мнению Союза воинствующих безбожников, «в предыдущие годы носили недостаточный характер». В своей телеграмме из Москвы на места Союз воинствующих безбожников указывал: «Проверьте подготовку антирождественской кампании, обеспечьте проведение кампании массовым походом против религии и организационным укреплением Союза безбожников». В 1929 г. лютеранские пасторы Украины жаловались в Москву на бойкот почтовых служащих, отказывавшихся передавать для них почту на Рождество.

В 1929 г. по всей стране были организованы специальные курсы пропагандистов-антирелигиозников для ведения атеистической работы среди верующих различных конфессий. По указанию СВБ, в процессе ведения атеистической пропаганды среди лютеран необходимо было объяснять, что Мартин Лютер был «заклятый враг трудового немецкого крестьянства», призывавший к подавлению революционного крестьянского движения в Германии.

Проникновение антирелигиозной борьбы во все области жизни значительно отразилось на положении Лютеранской церкви. Епископ А. Мальмгрен писал, что все его письма подвергались тайной цензуре. В особенности контролировалась переписка пасторов с заграницей. Весной 1930 г. Россию планировал посетить генеральный секретарь Лютеранского всемирного конвента Д. Мореад, чтобы провести переговоры с руководством Евангелическо-лютеранской церкви СССР. Но епископы тайно передали ему письмо с просьбой не приезжать в СССР, опасаясь, что их «связи с заграницей» еще более осложнят положение.

Таким образом, Лютеранская церковь претерпела в 1929 г. не только «кардинальное изменение своего юридического статуса» (так охарактеризовал последствия проведения закона «О религиозных объединениях» украинский пробст Бирт[viii]), но и подверглась массированной идеологической кампании, направленной против веры и церкви, пережила закрытие десятков храмов, аресты и ссылки сотен верующих и пасторов.

Новый всплеск антирелигиозной политики, произошедший вскоре после некоторого затишья, навсегда уничтожил последние надежды на возрождение церкви в России. «Лютеранская церковь России стоит перед крахом, — писал А. Мальмгрен, — эта мысль причиняет боль, но церковная организация на земле не имеет вечной жизни, а также как и все, что существует в природе и истории, преходяще. Евангелическая вера останется, она не прейдет, и этому не смогут противостоять даже врата ада. Но лютеранская церковная организация в России не сохранится — час ее падения скоро наступит»[ix].

8.3. Гонения на верующих и священнослужителей в период коллективизации

Ужесточение антирелигиозной политики совпало по времени с другими коммунистическими кампаниями — насильственной коллективизацией, массовым раскулачиванием, форсированной индустриализацией, установлением единоличной власти Сталина и разгромом оппозиции. Всплеск антицерковной политики государства сочетался с жестокими способами осуществления коллективизации, они были непосредственно взаимосвязаны. Именно в районах «сплошной коллективизации» наиболее жесткой была антицерковная политика. «Наступление на кулачество», провозглашенное ноябрьским пленумом ЦК 1929 г., сопровождалось гонениями на священнослужителей, которые были обвинены в срыве кампании хлебозаготовки в «год великого перелома».

Крымский пробст Ф. Гершельманн был обвинен в несдаче зерна государству, что, по мнению властей, являлось плохим примером для его прихожан, которые тоже не выполнили нормы поставки зерна. И хотя у пробста вообще не было поля для посева, его норма сдачи хлеба составляла сотни пудов. Для верности ему было предъявлено обвинение в разжигании антисемитизма в проповедях, и Гершельманна приговорили к шести годам ссылки, отбывая которую, он умер. К еще более строгому наказанию — высшей мере — приговорили его сына, пастора в Нойзатце (Крым). Осужденный вместе с отцом по тем же статьям, он был впоследствии помилован и отправлен на 10 лет в Соловки. В 1933 г. вышло специальное постановление ЦИК о привлечении «служителей культа» к обязательной поставке мяса, молока и картофеля государству, а 20 февраля 1931 г. Наркомфин СССР издал циркуляр № 68 о новом порядке налогообложения «служителей культа».

По поручению Калинина в защиту священнослужителей было опубликовано письмо, в котором, в частности, говорилось: «В связи с проводимой партией и советской властью политикой коллективизации сельского хозяйства и раскулачивания... поступают многочисленные заявления от служителей религиозного культа, в которых они жалуются на свое бесправное положение и полный произвол в отношении их со стороны органов местной власти... Никаких признаков элементарной революционной законности по отношению к ним, как лишенцам, не существует. На местах царит полный произвол и непонимание политики партии в этом политически важном вопросе. Все мероприятия местных органов власти направлены к тому, чтобы заодно с кулаками «раскулачить» и служителей культа»[x].

Не считаясь с мнением Калинина, постановление ЦИК и СНК «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений» от 11 февраля 1930 г. требовало при регистрации органов церковного управления исключать из них кулаков, лишенцев и других «враждебных советской власти лиц». При наличии таковых в религиозных организациях производить их регистрацию не рекомендовалось.

О существовании тесной связи между антицерковной политикой государства и темпами коллективизации свидетельствуют многочисленные факты. Например, после закрытия одной из лютеранских церквей в Поволжье 70 верующих в знак протеста подали заявления о выходе из колхоза. Такое взаимовлияние подтверждали и органы НКВД: «Сведения о подъеме антирелигиозного настроения, связанные с сообщением о чрезвычайно быстром темпе коллективизации сельского хозяйства, прекратились одновременно с прекращением... устремления широких середняцких масс в колхозы. Под очевидным влиянием начавшейся ликвидации перегибов... усилилось поступление заявлений с просьбой об открытии церквей»[xi].

В период коллективизации деятели религиозных организаций были объявлены сторонниками буржуазно-капиталистического класса и контрреволюционной силой, а следовательно — противниками пролетариата, крестьянства и социалистических преобразований. Ярославский писал в 1929 г. «Мы организуем колхозы — это значит, что мы должны покончить с церковью и разоблачить священников как пособников и защитников кулака». Чрезвычайные меры в период коллективизации были предприняты властями Ленинградской области против финских лютеранских приходов Ингерманландии.

Экономическое насилие в годы социалистической коллективизации усугублялось политическим бесправием, когда тысячи крестьян были лишены избирательных прав. Как правило, категорию «лишенцев» чаще всего составляли кулаки, священнослужители, кистеры, проповедники, бывшие торговцы и зажиточные крестьяне. Так, например, во время выборов 1929 г. в Астраханском сельсовете Люблинского района Западно-Сибирской области из лишенных избирательных прав 15 немецких хозяйств 12 принадлежали руководителям церковных общин. В 25 деревнях Мариентальского кантона АССР Немцев Поволжья в 1931 г. из 19 361 члена лютеранских общин 1 697 человек были лишенцами, в Краснокутском кантоне из 28 258 верующих — 1 236 человек, в Марксштадском кантоне 1 529 членов церковных общин не имели избирательных прав. Практически каждому пятнадцатому прихожанину было отказано в праве избирать и быть избранным.

По требованиям местных исполнительных комитетов, уполномоченные органы НКВД регулярно составляли сводки о религиозных общинах с указанием составов церковных советов, руководителей приходов, количества в общинах лишенцев и с подробными характеристиками пасторов. Нередко в сводках НКВД с грифом «Секретно. Не подлежит оглашению» можно было встретить такие характеристики «лишенцев», членов лютеранских общин: «сын кулака», «зажиточный», «не член колхоза», «к мероприятиям советской власти относится пассивно», «до революции занимался торговлей». Наиболее сочные определения — «злостный неплательщик церковного налога», «выступал против директив советской власти», «не является сторонником колхоза», «не поддерживает в проповедях советскую власть» — давались лютеранским пасторам, деятельность которых находилась под неусыпным наблюдением властей.

В 1929 г. по городам и деревням прокатилась волна арестов священнослужителей, их высылок по этапу в места заключения, где томились уже десятки проповедников всех конфессий. С лета 1929 г. до начала 1930 г. было арестовано 8 пасторов. Как правило, им предъявлялись обвинения, соответствовавшие духу времени — контрреволюционная деятельность, шпионаж, антисоветская пропаганда, связи с заграницей. В декабре 1929 г. почти все ленинградские пасторы были направлены в концентрационный лагерь Соловки на Белом море. По некоторым данным, в их числе находился и 70-летний епископ Мальмгрен, привлеченный к ответственности по обвинению в предоставлении своей квартиры для работы религиозных семинаров[xii].

В устройстве незаконного собрания общины был обвинен финский пастор А. Куортти. Несанкционированное властями собрание выражалось в том, что церковный хор собрался в день рождения пастора, чтобы исполнить для него несколько церковных песен. Кроме того, пастору ставились в вину контрреволюционная деятельность и вредное влияние на молодежь, и в феврале 1930 г. он был приговорен к 10 годам лишения свободы. В ссылке погиб арестованный в 1929 г. екатериненштадтский пастор А. Клюк. После ареста в 1929 г. и освобождения без права работать проповедником оставил служение пастор Г. Штеррле. Пробст Ф. Ваккер был приговорен к трем годам ссылки. На строительство Беломорканала отправили одесского пастора А. Коха, оренбургский пастор Г. Кох был сослан на 7 лет.

Религиозные гонения в России вызвали в 1930 г. протесты десятков церковных организаций: 16 января с протестом выступил генеральный суперинтендент Евангелической церкви Германии; затем — глава Русской Православной церкви за границей митрополит Антоний; 20 января — Женевская конференция церквей; 2 февраля — римский папа Пий XI; его примеру последовал архиепископ Кентерберийский из Англиканской церкви; позже письменные протесты опубликовали кардиналы Фаульхабер и Шульте в Германии; 23 февраля организация Лютерринг; в начале марта специальное богослужение совершил Евангелический генеральный синод в Германии; затем Стокгольмская церковная конференция и Центральный комитет мюнхенских католиков.

Письмо Пия XI стало поводом для посещения Мальмгреном Германии и его встречи с Криге, тайным советником законодательного совета и президентом центрального Бранденбургского отделения Густав-Адольф-Союза в Берлине. Криге организовал Мальмгрену встречу с полпредом СССР в Германии Л.М. Хинчуком, в ходе которой была обсуждена судьба арестованных лютеранских пасторов, и Хинчук пообещал свою помощь.

Советское правительство не хотело признавать факт религиозных преследований в стране и назвало папское послание грубой клеветою, вмешательством во внутренние дела страны и прямой борьбою против политики государства. В начале февраля 1930 г. председатель СНК СССР Рыков официально опроверг наличие религиозных преследований в России. По просьбе папского представителя в Берлине Кентора, подчеркнувшего исключительно религиозный характер папского письма, представитель немецкого посольства в Москве Диркзен встретился 21 февраля 1930 г. с наркомом иностранных дел Литвиновым, чтобы прояснить ситуацию. М.М. Литвинов в очередной раз повторил точку зрения советской стороны: послание папы — чисто политическая акция, в Советском Союзе религиозных преследований нет и не было.

В тоталитарном государстве не могло быть места для каких бы то ни было независимых форм общественного сознания, ни для существования оппозиции, ни для любой другой веры, кроме коммунистической. Судьба почти 100 лютеранских пасторов России, миллиона прихожан, 192 лютеранских приходов и сотен церквей была предрешена.

8.4. Закрытие церквей

Одновременно с арестами священнослужителей массовый характер летом 1929 г. приобрело закрытие храмов. Церкви, как «единственно легально действующие контрреволюционные силы», закрывались, их помещения занимались клубами, домами пионеров, домами культуры, кинотеатрами, а также складами и гаражами.

Не обращая внимания на желания верующих, активисты антирелигиозного движения рьяно взялись за дело уничтожения церквей. Вот типичное для того времени постановление сходки граждан лютеранского села Гуссенбах Краснокутского кантона АССР НП: «Мы... говорим «нет» использованию здания церкви для религиозных целей и выступаем за передачу церкви под дом культуры. Лозунг нашего вождя товарища Сталина ‘Сделать колхозы большевистскими’ осуществим! Мы просим ЦИК АССР НП утвердить наше желание и закрепляем его своими подписями»[xiii].

По сведениям НКВД РСФСР, составленным на основании зачастую неполной информации местных органов Наркомата, на 1 января 1928 г. в РСФСР (без автономных республик) существовало 184 лютеранских церковных здания, 179 из которых было передано общинам верующих, и только 5 находилось в распоряжении других организаций. К середине 30‑х г. их сохранились лишь единицы.

Борьба с религией превратилась в одну из форм социалистического соревнования, обычно приуроченного к какому-либо религиозному празднику. Наиболее распространенной в годы первой пятилетки формой борьбы было закрытие церквей. Ударничество и встречные планы сочетались с массовыми вызовами колхозов друг другу. Например, летом 1929 г. общее собрание одного из лютеранских сел АССР Немцев Поволжья обсуждало вопрос: «Принять ли вызов колхоза ‘Пионер’ ко всем селам кантона о закрытии всех церквей?». Протокол собрания гласил: «Церковь не дает населению никакого культурного уровня, а дает только темноту, невежество и мрак, что только пережили при капиталистическом строе. Она обслуживает знатных особ, а остальную массу угнетает. В советском государстве церковь не нужна... Вызов колхоза ‘Пионер’ принять и вызвать соседнее село»[xiv].

Соседнее село, конечно, тоже не могло не ответить на вызов, идя против «генеральной линии» партии. На местах предпочитали закрывать церковные помещения как можно быстрее, пусть даже и нарушая закон, чем подвергаться обвинению в лояльном отношении к религии — противнице советской власти. Такое положение порождало многочисленные беззакония.

Многие церкви закрывались властями за неуплату долгов. В таких случаях нередко местные комиссии по вопросам культов обращались ко всем религиозным общинам населенного пункта с предложением в недельный срок оплатить долги и налоги со строения за последние 3—5 лет и получить затем церковь в свое распоряжение. Но такие, к сожалению, находились не часто, поскольку денег у общин не было. Десятки церквей закрыли в конце 20-х — начале 30-х гг. за неуплату налогов. Среди них лютеранские церкви в Марксштадте, в селах Келлер, Гебель, Обердорф, Эрленбах, Ягодное, Мильбер, Унтердорф, Иозефсталь, Шенхен, Фишер, Обермонжу, Гусенбах, Норка и многие другие.

Годовая ставка налога на здание в местный бюджет составляла до 8% стоимости здания (!). Немецкое генеральное консульство в Тифлисе сообщило в 1932 г. посольству Германии, что благодаря его ходатайству был значительно снижен налог Тифлисской евангелической церкви. Советские органы, сославшись на арифметическую ошибку в вычислениях, уменьшили налог с 6 тыс. руб. на 2 тыс. 100 руб.

Директивы ЦИКов требовали «покончить со всем, что напоминает о религии». В конце 1929 г. в Ленинграде действовало только 10 лютеранских церквей из 21, имевшейся здесь до революции. В Волынском синодальном округе до сентября 1929 г. были закрыты 35 из 72 молитвенных домов, волынский пробст Р. Дерингер писал: «Протесты общин не принимались во внимание, под давлением ГПУ они были вынуждены подписывать документы о добровольной передаче церковных зданий. До сентября 1929 г. ни одна община в синодальном округе не отдала свое церковное помещение добровольно»[xv].

По сведениям Комиссии по вопросам культов при Президиуме ВЦИК, только в РСФСР с 1918 по 1931 гг. было закрыто 662 лютеранские церкви, на регистрации в этот период еще состояло 945 религиозных обществ и 828 церковных зданий[xvi]. Всплеск антирелигиозной активности и атака на церкви не прошли бесследно для социально-политической ситуации в стране. Недовольство и протесты со стороны верующего населения, сочетавшиеся с сопротивлением крестьян, насильственно загоняемых в колхозы, их выступлениями против жестких темпов и методов социалистического строительства, заставили руководство страны пойти на временные уступки. Еще летом 1929 г. ЦК ВКП(б) издал циркуляр «О тактичном подходе в деле закрытия церквей», в котором дал указание «провести решительную борьбу с... извращениями в практике закрытия церквей и других молитвенных домов».

В некоторых районах страны циркуляр был принят к сведению лишь более чем через полгода. Обком ВКП(б) АССР НП издал нижеследующее постановление 3 января 1930 г.: «В ряде мест были допущены недопустимые методы административного нажима и угроз против верующих, выступающих против закрытия церквей... Такое искажение линии партии приносит явный вред, так как настраивает против партии и советской власти массу верующих. Областной комитет решительно осуждает методы административного нажима и предлагает провести решительную борьбу с указанными извращениями в политике закрытия церквей»[xvii].

Борьба против церкви ослабла на некоторое время, вместе с передышкой в осуществлении «сплошной коллективизации» и оттоком крестьян из колхозов. Вслед за статьей Сталина «Головокружение от успехов», опубликованной в «Правде» 2 марта 1930 г., в которой вина за перегибы в коллективизации возлагалась на местные органы, было издано известное постановление ЦК «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении» от 14 марта 1930 г. Наряду с призывом к «ликвидации левацких перегибов» в осуществлении коллективизации, постановление требовало «отменить совершенно недопустимые искривления партийной линии в области борьбы с религиозными предрассудками... Мы имеем в виду административное закрытие церквей без согласия подавляющего большинства села»[xviii]. Однако приостановленный только на время процесс непримиримой борьбы с религией был возобновлен в этом же году с удвоенной силой.

предыдущая | содержание | следующая

Помощь сайту - Z725213213574                                                                                       © Svitlo.net 2001-2007