3. Положение церкви в новых политических условиях

Отвсюду окружают меня словами ненависти, вооружаются против меня без причины; за любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь. Пс. 108: 3—4.

3.1. Реакция церкви на мероприятия правительства

Ограбленная материально, понесшая физические и моральные потери Евангелическо-лютеранская церковь пыталась отстоять свои исконные права, сохранить вековые традиции. Главы консисторий и пасторы Лютеранской церкви, как и представители других конфессий, выражали протесты против многих положений декрета «Об отделении церкви от государства» и осуществления антирелигиозной политики правительства. Руководство Евангелическо-лютеранской церкви в первые месяцы после революции было настолько сбито с толку стремительным и неподготовленным исполнением декрета, не учитывавшим мнение верующих, что не выступило против политики государства так открыто, как, например, Русская Православная или Римско-католическая церкви.

Будущий генеральный суперинтендент Московской консистории Т. Мейер писал: «Слава Богу, в наших сердцах эхо революции было заглушено звуками, которые мы слышали во время праздника Реформации (18 октября 1917 г., за неделю до революции — О.Л.). Какофония братоубийственной гражданской войны, разразившейся непосредственно после нашего праздника Реформации, заставившая нас дрожать за наши жизни и имущество, за святое наследие старины, не заглушила полностью голоса Реформации»[i].

Определенное влияние на поведение Лютеранской церкви оказывали состояние войны с Германией, иностранная интервенция на территории России и долгий процесс подписания Брестского мира[ii]. Церковное руководство просто не хотело верить произошедшему; оно заняло выжидательную позицию и надеялось на перемены к лучшему.

Эти настроения ярко выражены в письмах церковных  деятелей.  В одном из таких писем, написанном в сентябре 1918 г. главе Действительного тайного совета Кабинета его величества немецкого императора и короля Пруссии, рейхсканцлеру Д. фон Дриандеру, вице-президент Генеральной консистории епископ К. Фрейфельд сообщал: «В начале этого года общее настроение у нас было таким германофильским, какого я, после  прошедшей травли немцев, не мог себе и представить. Не только аристократы, финансовый мир и интеллигенция, но и широкие слои русского народа ждали прихода немцев, способных покончить с невыносимым социалистическо-коммунистическим игом. Но они не шли, как надеялись, не оккупировали столицу, а начали, напротив, заключать договоры... Разочарование в русском обществе было велико... Последние ужасные поступки коммунистов, которые вам, конечно, известны, показали всему миру, чего от них можно ожидать, если коммунистические идеалы будут осуществляться дальше... Мы молим о том, чтобы спасением из ада, в который превратилась наша страна, стала  Германия»[iii].

Подобные мысли выражал член Генеральной Петербургской консистории пастор Э. Гельдерблем в своем письме от 17 июля 1918 г. в Берлин, государственному секретарю Министерства иностранных дел Германии Гинце. Он писал: «Благодаря успешным наступлениям немецких войск, большая часть Евангелической Церкви России, а именно общины в Прибалтике, Польше, Литве и Украине, перешли под защиту немецкого государства... Судьба остальной части немецких евангелических общин... угнетенное положение Евангелической церкви... не могут оставить Германию равнодушной... Все шаги, которые мы предприняли по отношению к русскому правительству, все просьбы, прошения, крики о помощи оказались бесполезны. Большинство остались без ответа. Ограбление евангелических церковных приходов, лишение их средств к существованию входит в программу пролетаризации России. Во многих  общинах пасторы должны искать другую работу, если они с их семьями не хотят голодать. При этом социалистическое правительство идет путем ожесточенного уничтожения»[iv].

В первые месяцы после революции руководство Лютеранской церкви, надеявшееся на стабилизацию положения, было более озабочено подготовкой к созыву Генерального синода и разработкой церковного Устава, чем противостоянием советскому правительству. 24 января 1918 г., несмотря на опубликование за день до этого декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», на совещании Генеральной консистории рассматривался вопрос подготовки Генерального синода, созыв которого намечался на весну 1918 г. Но Синоду так и не суждено было собраться в ближайшие шесть лет.

Огромную роль в относительно спокойном поведении Лютеранской церкви в первые месяцы советской власти сыграло и то, что политика государства по отношению к ней в это время не отличалась применением особо жестких мер, как это было, например, с православием. Епископ Фрейфельд писал 29 сентября 1918 г.: «Мы находимся в условиях настоящих гонений на христиан... Протесты духовенства всех конфессий объявлены контрреволюционными, и нынешнее правительство ответило террором, но сначала только в отношении Православной церкви»[v].

В 1918 г. Петербургская консистория направила патриарху Тихону письмо с соболезнованиями в связи с начавшимися гонениями на Православную церковь. Патриарх по поручению Синода в ответном послании поблагодарил лютеранских братьев: «Ваше дружеское письмо мы воспринимаем как залог готовности христиан всех конфессий отдать все свои силы на благо Родины и как муж ‘во всеоружии Божием’ (Еф.6:11) сопротивляться ‘вратам ада’ (Мф.16:18), и рассеять свет Христов над охваченной сумерками ненависти к Христу Россией, чтобы ‘в лето Господне благоприятное’ (Лк.4:19) на общем пастбище одной паствы Христовой (Ин.10:9-16) добиться спасения во славу Божию»[vi].

Конрад Фрейфельд, в свою очередь, обратился к Министерству иностранных дел Германии и к генеральному консулу с просьбой о ходатайстве перед советским правительством за 34 православных священнослужителей, арестованных летом 1918 г. в Петербурге. Выполняя просьбу о помощи Петроградского митрополита Вениамина, епископ Фрейфельд указывал, что хотя в годы Первой мировой войны, когда началась травля против всего, что было евангелическим и немецким, «ни один православный священник не сказал ни слова для смягчения участи страдавших в темницах лютеранских пасторов», он готов сделать все для освобождения своих христианских братьев из тюрем[vii]. Несмотря на ходатайство Фрейфельда, митрополит Вениамин, архимандрит Сергий, другие православные священнослужители и даже защищавший их на процессе адвокат И.М. Ковшаров были расстреляны в августе 1922 г.

Различное отношение государства к религиозным конфессиям  диктовалось не какими-то особыми симпатиями к лютеранству. Напротив, лютеранство являлось религией национальных меньшинств, прежде всего немцев, выходцев из Германии, основного военного врага России. И поэтому в какой-то степени отношение большевистского правительства к Евангелическо-лютеранской церкви могло бы быть еще более негативным, чем к церквам других конфессий. Тем более что лютеранство всегда было свободолюбивым вероисповеданием и его социальные идеалы,  представления о равенстве и братстве были отличны от утопии большевиков. Но за понятием «лютеране» стояли немцы, финны, латыши, эстонцы, датчане, шведы и прочие народы; ради привлечения их на сторону революции большевики старались не провоцировать конфликтов, особенно на религиозной почве.

Однако, зачастую защищая интересы одних национальных меньшинств, советское правительство забывало о других. Немецкое Генеральное консульство в Тифлисе, описывая случай захвата лютеранской церкви вооруженными матросами в предместье Баку, указывало на факты преследования советскими органами лютеранской церкви, подчеркивая стремление большевиков не затрагивать чувства мусульман, ибо ислам являлся господствующей религией в Азербайджане[viii].

Только когда в Инструкции от 30 августа 1918 г. по проведению в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства» было отмечено, что протестантские исповедания «подходят под действие декрета об отделении церкви от государства», только когда было активизировано наступление на религию, руководство Евангелическо-лютеранской церкви, наконец, поняло всю серьезность создавшегося положения. Осенью 1918 г. консистории предприняли ряд обращений в СНК с требованием о приостановке действия Декрета в отношении к Лютеранской церкви, ссылаясь на Брестский мир и дополнительный договор к нему.

По Брест-Литовскому мирному договору, подписанному советской стороной 3 марта 1918 г. на невыгодных для России немецких условиях, а именно по статьям 21 и 22 дополнительного договора, Германия брала под защиту своих граждан, проживавших на территории России, которые составляли немалую часть евангелическо-лютеранских приходов во многих крупных городах России. Кроме того, некоторые статьи договора предусматривали определенное покровительство Германии русским гражданам немецкой национальности.

Поэтому члены Евангелическо-лютеранской церкви России надеялись на помощь и поддержку германской стороны в решении вопросов внутрицерковной жизни. Разочаровавшись в советском правительстве и отчаявшись в возможности благополучного решения проблем, главы консисторий обратились к ряду послов и консулов иностранных государств. В своем письме немецкому послу в Москве графу Мирбаху от 1 июля 1918 г. вице-президент Московской консистории П. Виллигероде писал: «Для урегулирования некоторых вопросов консистория обращалась к правительству, но не получила ответа, так что связь между государством и церковью прервана, и  этим путем едва ли чего-то можно добиться... Я лично как генеральный суперинтендент два раза обращался в Комиссариат внутренних дел, но получил только формальный, в некоторой степени вежливый ответ». Свое письмо на шести листах Виллигероде закончил следующим образом: «Прежде всего, мы надеемся на поддержку заграничных братьев по вере... и  думаем, что их сердца в дни нашей нужды бьются в такт с нашими»[ix].

Генеральный суперинтендент Московской консистории Павел Виллигероде находился в тесных дружеских отношениях с германским консулом в Москве Гаусшильдом. Их официальная переписка осенью 1918 г. позволяет утверждать, что немецкое консульство и немецкое посольство действительно пытались оказать всестороннюю помощь Евангелическо-лютеранской церкви России[x].

В сентябре-октябре 1918 г. московские евангелическо-лютеранские церкви подали в Народный комиссариат просвещения прошения об отсрочке национализации церковного имущества, которые были поддержаны германским консулом. Благодаря консульству было сохранено церковное имущество общины Нижнего Новгорода и некоторое время оставалась ненационализированной единственная евангелическо-лютеранская школа в стране — школа прихода св. Петра и Павла в Петрограде. Суперинтендент Московской консистории Виллигероде вместе с германским консулом Гаусшильдом побывали на приеме в Народном комиссариате юстиции и у  заместителя наркома просвещения М.Н. Покровского по вопросу отсрочки национализации церковного имущества, которое принадлежало московским лютеранским общинам.

15 сентября 1918 г. Виллигероде писал об этом датскому генеральному консулу Акстгаузену, который также способствовал оказанию помощи Евангелическо-лютеранской церкви России: «Честь имею переслать Вам копию сделанного на днях Московской консисторией заявления у комиссара народного просвещения по вопросу национализации церковного имущества... Наше заявление последовало после обсуждения с  немецким генеральным консулом доктором Гаусшильдом, который со своей стороны с той же позицией обратился к русскому правительству как представитель немецкого правительства... Я надеюсь, что в будущем при удобном случае смогу заручиться также вашей поддержкой»[xi].

Но помощь консулов «империалистических государств, враждебных Советской России», не могла изменить существовавшее положение. Тем более, когда в ноябре 1918 г. советское правительство объявило Брест-Литовский договор аннулированным, начались новые гонения на церковь и издание всевозможных циркуляров и инструкций по антирелигиозной политике. «В силу ряда исторических и бытовых условий, — указывала директива ЦК РКП(б) уже в 1923 г., — влияние неправославных церквей и духовенства среди нацмен было и остается еще поныне сильнее, чем влияние Православной церкви и духовенства в соответствующей среде»[xii]. С точки зрения ЦК, пора было обеспечить и национальным меньшинствам «реальную возможность постепенно освободиться от гнета религиозных предрассудков».

3.2. Реорганизация церковных структур

К началу 20-х гг., вследствие революции, гражданской войны, голода, враждебного церкви законодательства, массовой эмиграции священнослужителей, Евангелическо-лютеранская церковь России перестала существовать в своем прежнем виде. В условиях произвола и беззакония  неудивительным было не только прекращение нормальной внутренней деятельности церкви, но и разрушение органов ее управления.

Было разрушено организационное строение Лютеранской церкви, подорвано финансовое положение. Под воздействием антирелигиозного законодательства Евангелическо-лютеранская церковь теряла свое влияние, уменьшалась численно и слабела духовно. В директиве ЦК РКП(б) от 1922 г. с удовлетворением отмечено: «Декреты об отделении церкви от государства и школы от церкви и ряд других мер, проведенных Рабоче-крестьянским правительством, в значительной мере ослабили, расшатали, разложили религиозные организации»[xiii]. 

Остановить процесс уничтожения церковных структур было невозможно. В феврале 1918 г. руководство Генеральной консистории по инициативе ее вице-президента, епископа К. Фрейфельда, опубликовало призыв ко всем лютеранским приходам помочь в работе руководящим органам церкви добровольными пожертвованиями[xiv]. Но, к сожалению, как следует из второго такого же призыва в ноябре 1918 г., февральское обращение к приходам не имело успеха. Положение общин на местах было столь тяжелым, что они большей частью не смогли откликнуться на просьбу Генеральной консистории.

Не менее сложной была и ситуация в органах управления Лютеранской церкви. Например, если еще в 1918 г. в Петербургской консистории насчитывалось восемь служащих, то уже в 1919 г. управлять ею остался один генеральный суперинтендент Петербургского округа, 60-летний епископ Артур Леопольд Мальмгрен. В Московской консистории, которой в то время руководил генеральный суперинтендент Павел Виллигероде, имелось чуть больше служащих.

В 1918 г., отмеченном стремительным уничтожением церковной организации, были предприняты некоторые шаги по перестройке консисториальных органов. В своем призыве к общинам 10 ноября 1918 г. Генеральная консистория указывала, что, несмотря на эмиграцию и аресты служащих, органы церковного управления слишком громоздки и должны быть сокращены. Упрощенную управленческую структуру было предусмотрено ввести с 1 декабря 1918 г. Основаниями для сокращения штатов были уменьшение числа сотрудников консистории после революции и постоянно ухудшавшееся положение церковных органов. Не эмигрировавшие из России и еще не арестованные священнослужители находились в сложной ситуации.

Бедственность их положения наиболее ярко отражает письмо вице-президента и генерального суперинтендента Московской  консистории Павла Виллигероде немецкому консулу Гаусшильду: «Господин консул... Нет ли у Вас в Генеральном консульстве пригодной для меня должности?... От Вашего ответа, вероятно, будет зависеть мое решение о том, останусь ли я в Москве или эмигрирую...  Как я Вам уже лично сообщил, от моей должности генерального суперинтендента я не имею больших средств к существованию, так как жалованье мое отменено правительством, частные пожертвования, под давлением современных обстоятельств,  падают... Я должен или зарабатывать на жизнь другим способом, или уехать из России... Я умею печатать на машинке... Я мог бы сочетать  мою непосредственную деятельность в качестве генерального суперинтендента с какой-нибудь другой работой»[xv]. В каком положении находились остальные пасторы, если это письмо было написано генеральным суперинтендентом консистории!

Вскоре Виллигероде был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности. Его трагическая судьба доподлинно неизвестна. По одной из версий, он умер 19 сентября 1919 г., находясь под арестом, по другой, покончил жизнь самоубийством в тюрьме в состоянии душевной болезни.

1919 г. не способствовал возрождению церковной организации, а скорее наоборот, содействовал ее дальнейшему распаду. Это был год затишья и пассивности, ухудшения условий работы, уменьшения числа сотрудников консисторий и потерь в церковном руководстве. После гибели П. Виллигероде в правлении Московской консистории остались только служители церкви св. Петра и Павла асессор А. Зигфрид и главный редактор «Московской евангелической церковной газеты» пастор Теофил Мейер, фактически взявшие на себя руководство консисторией.

Под давлением обстоятельств заседания церковного совета церкви св. Петра и Павла, являвшейся резиденцией Московской консистории, назывались заседаниями «революционного комитета Евангелическо-лютеранской церкви в Москве». В условиях антицерковной и атеистической пропаганды члены церковного совета сочли свое новое наименование соответствовавшим духу времени и наиболее безопасным. Многие члены церковного совета и служащие консистории уже не выполняли, как прежде, своих обязанностей. В результате осуществления антирелигиозной политики и гражданской войны резко уменьшилось число лютеранских пасторов и в других приходах. Священники находились в числе первых лиц, подвергавшихся арестам.

В конце 1917 г. В.И. Ленин дал указание: «Всегда ставить в ответственность самых высоких лиц церкви, хорошо помня, что низшее духовенство и особенно паства являются орудием в их руках и часто совершенно неответственны за то, что делает высшее церковное управление и главари его»[xvi]. Под тщательным контролем государственных органов находилась деятельность вице-президента Генеральной консистории епископа К. Фрейфельда, однако готовившийся против него процесс не состоялся — епископ умер в 1923 г.

К пяти годам и четырем месяцам тюремного заключения был приговорен  в  1922 г. 60-летний пробст поволжских приходов Н. Гептнер. Учитывая постановление «Об амнистии в связи с образованием АССР немцев Поволжья» от 5 апреля 1924 г., коммунистическая фракция ЦИК приняла решение 10 июля 1924 г. амнистировать пастора Гептнера. Ее постановление гласило: «В отношении заключенного Гептнера Нафанаила Эмильевича (бывшего пробста), приговоренного к 5 годам и 4 месяцам заключения и отбывшему уже фактически два года и три с половиной месяца, принять во внимание:

1) что на суровость приговора Обревтриба, в сравнении с фактически  содеянным бывшим пробстом Гептнером, значительно влияла политическая обстановка 1921/22 голодного  года, когда необходимо было пасторам указать на их место  (выделено мною — О.Л.) в своих связях с представителями иностранной помощи;

2) что Гептнер на суде отрицал свою вину, а ныне в своем заявлении он чистосердечно ее признал и раскаивается в совершенном, объявляя себя сторонником советской власти, что должно быть целиком использовано в политическом отношении (выделено мною — О.Л.);

3) что ему 62-й год, и что он действительно очень больной человек и может за решеткой внезапно умереть, чем даст лишний повод для агитации против советской власти среди верующего крестьянского населения, а фактически на свободе он вредить никому не будет;

4) что Гептнер за время пребывания в Исправтруддоме вел себя отлично, и что через три с половиной месяца он вправе подать ходатайство об условно-досрочном освобождении, на какое он имеет право рассчитывать, что, однако, в политическом отношении и его личном сознании не может иметь такого эффекта, какое будет иметь применение к нему амнистии АССР НП, а потому признать политически целесообразным Гептнера освободить от дальнейшего содержания под стражей, именно путем применения к нему амнистии АССР НП, прося ВЦИК РСФСР это решение санкционировать срочно»[xvii].

Однако уже в 1929 г. 67-летний пробст Н. Гептнер был вновь приговорен к десяти годам лишения свободы и сослан в лагерь на реке Лене, где умер в марте 1933 г.

Потеря всех финансовых средств, ликвидация помощи со стороны государства, о которой теперь не могло быть и речи, ликвидация всяческих прав и привилегий отрицательно сказались на положении Лютеранской церкви. Отсутствие связи между общинами и центром, суперинтендентами и пасторами, бессилие высших консисториальных структур характеризовали ее состояние. Распыленная и раздробленная, лишившаяся единого руководства, понесшая значительные духовные потери и ограбленная материально в начале 20-х гг., Евангелическо-лютеранская церковь еще жила надеждами на лучшее и боролась за свое будущее.

3.3. Правовое положение духовенства в годы гражданской войны

Произошедшая в стране революция и последовавшая за нею гражданская война, применение нового антирелигиозного законодательства привели к значительным изменениям в правовом и материальном положении Евангелическо-лютеранской церкви, а следовательно и лютеранских священнослужителей. Революция повлекла за собой резкое уменьшение числа пасторов в стране. Несомненно, определенная часть духовенства с неодобрением встретила приход большевиков к власти, с недоверием отнеслась к деятельности советского правительства. Перед многими стояла проблема выбора: остаться в России, лишившись при этом уверенности в будущем, или, потеряв Родину, обрести покой на чужбине.

Первую волну эмиграции составляли, в основном, те пасторы, которые были иностранными гражданами или выходцами из Германии, Финляндии и Прибалтики. Пик эмиграции лютеранских священников из России пришелся на 1918 г., что явилось следствием революции и подписания Брестского мирного договора. В этом году 30 евангелических приходов страны лишились своих священнослужителей. В следующем 1919 г. всего лишь пять пасторов решились покинуть Россию. Остальные еще жили надеждами. Однако в последующих четыре года, с 1920 по 1923 гг., свои приходы оставили еще 32 проповедника, причем половина из них выехали в 1920 г.

Динамику снижения числа пасторов в стране в эти годы ярко иллюстрирует следующая таблица.

Количество пасторов в стране в 1917—1926 гг.

Особенно значительной была эмиграция из тех областей, где шла гражданская война. Ее жертвами стали несколько евангелических пасторов, убитых в ходе военных действий или подвергшихся репрессиям по обвинению в поддержке белого движения, вынужденных оставить свои общины и спасаться бегством.

Гражданская война, продолжавшаяся в стране более пяти лет, явилась величайшей трагедией для всей России и унесла миллионы человеческих жизней. Советская власть устанавливалась и свергалась мечом и кровью. Не принявшие ее тоже брали в руки оружие. Армия Колчака на Урале и в Сибири, войска генерала Краснова на Дону и в Нижнем Поволжье, армия Деникина на юге страны, Юденич под Петроградом, Врангель в Крыму. Иностранные интервенты на территории страны...

В эти дни хаоса и кровопролития особенно тяжело приходилось тем церковным общинам, которые находились в зонах  военных  действий. Разделение страны на враждебные лагеря, постоянная перемена фронтов, когда во многих местах населенные пункты десятки раз переходили в руки то красных, то белых, то зеленых, грабежи и разбои повлекли за собой многочисленные жертвы, в том числе и среди священнослужителей. В 1919 г. близ Одессы махновцами был убит  пастор Грюнау — И. Гохлох, в 1918 г. в Перми расстрелян пастор Г. Блюменбах, в августе 1919 г. на Кавказе убит пастор С. Вухерер, в 1920 г. в Смоленске убит проповедник Э. Буш.

Негативное влияние гражданской войны на положение  приходов и их священнослужителей описал в 1918 г. один из пасторов Нижнего Поволжья, где тоже шли военные действия: «Если вы спрашиваете, как дела в С. и Г. — плохо. Все описать совершенно невозможно, такого ужасного времени наши немецкие деревни еще не переживали. Нападения киргизов и нашествия Пугачева — это детские игры по сравнению с тем, что сейчас испытывают колонии... Пасторы должны бежать, чтобы спасти свои жизни, моя уже три раза висела на волоске... Сегодня я спал в первый раз за последние семь дней. Если я и поседел, то за эту неделю. Почему? Это хочу написать Вам дрожащей рукой. М. лежит в пепле. Церковь и частично дом пастора сожжены. В К. нет больше ни пастора, ни шульмейстера... некому даже звонить в колокол... В К. это стоило жизни 120 жителям, которые были похоронены в поле и ушли в вечность без исповеди и Причастия. В маленьком Л. — 55 человек, в С. — 10 человек... Люди там переживали такое, что невозможно описать»[xviii]. Выживших тоже ждала тяжелая участь.

Нелегко сложилась в эти годы судьба многих проповедников. Во время Чернодольского восстания алтайского крестьянства против Колчака пастор Штах, занесенный восставшими в список «смертников», бежал из захваченного крестьянами Славгорода в Семипалатинск[xix]. Впоследствии восстание было подавлено белогвардейским атаманом Анненковым и его казаками.

Зачастую с отступлением противников Красной Армии уходили и лютеранские пасторы, которые, выбирая из двух зол меньшее, не решались оставаться в Советской России. В июле 1920 г., с отступлением польских войск из Минска, ушел с ними и минский пастор А. Мачулан, из ставшего советским Архангельска в 1920 г. эмигрировал в Германию пастор Ф. Барнель, из Симбирска — пастор Г. Лейст, из Киева — пастор Г. Юнг. О том, какие потери среди священнослужителей произвела гражданская война, свидетельствуют следующие данные: из 28 пасторов, совершавших служение на юге страны (Одесская и Екатеринославская губернии, Крым и Дон), захваченном армией Деникина, 11 пасторов эмигрировали, двое были убиты и 11 — вынуждены перейти в другие приходы. В мариупольских общинах к концу войны не осталось ни одного пастора. Во многих общинах по нескольку месяцев и даже лет не совершались богослужения.

В рамках политики «военного коммунизма» — порождения коммунистической идеологии и особых условий разрухи, голода, войны и интервенции — был предпринят ряд мер по правовому ограничению священнослужителей. Уже с 12 ноября 1917 г., согласно декрету ВЦИК и СНК «Об уничтожении сословий и гражданских чинов», духовенство потеряло все свои сословные преимущества. Согласно статье 65-й главы ХIII Конституции РСФСР 1918 г., служители церковных и религиозных культов были лишены права избирать и быть избранными. Вместе с бывшими капиталистами, купцами, служащими и агентами царской полиции, членами царствовавшего дома, преступниками и душевнобольными они были зачислены в категорию второсортных граждан как «нетрудящиеся элементы».

С 1921 г. на смену жесткому «военному коммунизму» пришла Новая экономическую политика (НЭП), призванная вывести страну из катастрофического положения и являвшаяся временной уступкой частному капиталу и «буржуазным порядкам». В годы НЭПа пасторы были причислены к категории нэпманов и облагались самыми высокими налогами[xx]. Непосильные налоги они не могли платить даже с помощью верующих. Так, например, в конце 20-х гг. налог пастора Витта (Нойманн, Крым) составлял 3 тыс. руб., в то время как содержание, выплачиваемое ему приходом, равнялось 1 600 руб. Вследствие того что церковный совет не мог платить такую сумму, пастор вынужден был искать себе другое место работы[xxi].

На священнослужителей, как и на бывших жандармов и полицейских, не распространялось социальное страхование: в старости они не могли получать пенсию. С 1923 г. дети церковнослужителей не принимались в высшие учебные заведения. Наряду с другими лицами, лишенными избирательных прав и имеющими источники существования от «торговли и эксплуататорского труда», церковнослужители, в соответствии с постановлением постоянной Комиссии по вопросам культов при президиуме ВЦИК, были лишены права пользования землей. Циркуляром от 8 августа 1923 г. № 20616 духовенству было отказано в праве быть членами профсоюзов и жилтовариществ[xxii].

Все лютеранские пасторы должны были сдать государству национализированные теперь пастораты и зачастую ютились с семьями в маленьких комнатах, за которые они как «нетрудящиеся элементы» вносили самую высокую арендную плату. Пастораты часто экспроприировались незаконно, из-за меркантильных интересов представителей власти. Силой были захвачены квартиры председателя церковного совета лютеранской церкви св. Анны в Петрограде барона Икскюля и секретаря церковного совета Акселя фон Гернета, принудительному выселению подвергся председатель церковного совета Петроградской церкви св. Петра граф К. фон Пален. Подобные случаи не были единичными.

Существовало специальное Постановление СНК о порядке предоставления работы служителям культов, подписанное В.И. Лениным 21 января 1921 г. В соответствии с ним, священнослужители не имели права работать в государственных учреждениях и предприятиях, в отделах Народного образования, юстиции, здравоохранения, рабоче-крестьянской инспекции, народного Комиссариата продовольствия.

Проповедники не могли быть членами партии большевиков. Постановление пленума ЦК РКП(б) 1921 г. гласило: «Не принимать в партию, даже в кандидаты тех, кто выполняет какие-либо обязанности  священнослужителей любого из культов, как бы незначительны были эти обязанности»[xxiii]. Хотя духовенство и не стремилось вступать в Коммунистическую партию, это все же свидетельствовало о его ограничении в правах. По циркуляру Наркомпроса от 3 марта 1919 г., «лицам,  принадлежащим к духовенству всех его родов, всех вероисповеданий» было запрещено занимать какие бы то ни было должности во всех школах. Виновные в нарушении сего воспрещения подлежали суду Ревтрибунала[xxiv]. Ограничение духовенства в правах имело целью подрыв его материального положения и политического влияния на массы.

3.4. Первые репрессии

Стремясь к победе над своими противниками, советское руководство заявило 5 сентября 1918 г. о введении красного террора, наделив ВЧК неограниченными полномочиями и восстановив в стране с июня 1918 г. смертную казнь. Большевики объявили духовенство активными участниками белого движения и контрреволюционных мятежей.

Откликаясь на крестьянское восстание в Пензенской губернии летом 1918 г., Ленин дал телеграмму Пензенскому губисполкому, ставшую руководством к действию и в других районах страны: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города»[xxv]. В 1918 г. пензенский приход вынужден был оставить пастор О. Тороссянц, расстрелянный позже в годы сталинских репрессий. По стране прокатилась волна террора по отношению к священнослужителям.

Юридически наказуемы были различные действия духовенства. В Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. существовало 8 статей (119—125, 227), которые предусматривали наказание вплоть до высшей меры за  нарушение положения об отделении церкви от государства — например, за использование «религиозных предрассудков масс» с целью свержения рабоче-крестьянской власти или для побуждения к сопротивлению ее законам и постановлениям[xxvi]. В 20-е гг. неоднократным арестам подвергались пасторы Э. Бонвеч (Ростов), Г. Вингер (Сарата), П. Бенинг (Саратов) и другие.

Многие лютеранские проповедники были осуждены согласно циркуляру Наркомпроса от 19 июля 1923 г., по которому «пропаганда буржуазно-анархических учений под религиозным флагом, направленная против диктатуры пролетариата и крестьянства», подлежала уголовному суду на общем основании.

Советское правительство полагало все эти меры вполне обоснованными и законными. В ответ на радиограмму римского кардинала П. Гаспарри от 12 марта 1919 г. с требованием прекратить гонения на священнослужителей Народный комиссариат иностранных дел, по указанию В.И. Ленина, заявил об отсутствии религиозных гонений в России.

В 1924 г. в Симферополе был расстрелян пастор Э. Холодецкий из Цюрихталя, обвиненный в подстрекательстве к свержению режима и создании контрреволюционной группы своих сторонников. В 1926 г. антирелигиозным пропагандистом коммунистом Пуусеппом на улице, после произнесения проповеди, тремя выстрелами в упор был убит пастор З. Шульц из городка Тара близ Омска. На суде убийца мотивировал свой поступок ненавистью к священнослужителям в целом и тем, что пастор мешал проведению его атеистической работы[xxvii].

Параграф 3-й циркуляра НКЮ от 3 января 1919 г. разрешал аресты и обыски церковнослужителей, «уличенных в контрреволюционном заговоре», даже во время богослужения[xxviii]. В 1920 г. из-за преследований был вынужден оставить семью и уехать на Кавказ пастор И. Финдайзен из Поволжья, скрывался от арестов пастор Л. Шмидт из Царицына. Был сослан в Сибирь пастор А. Шульц из Ставрополя, в 1923 г. на Урал сослан пастор Г. Кох из Самары.

Изощряясь в применении к священнослужителям различных штрафов и наказаний, местные власти даже привлекали их к принудительным черным работам, что противоречило постановлению правительства, которое не рекомендовало использовать духовенство «в виде особой кары... в очищении улиц, базарных площадей и др.». «Появление на многолюдных площадях и улицах служителя какого-либо культа в его специальном костюме на принудительных черных работах, — говорилось в постановлении, — вызовет лишь совершенно ненужное озлобление не только в сторонниках его религии, и в результате даст повод изображать таких служителей культов в виде каких-то мучеников за идею»[xxix].

Мучениками за веру становились не только священнослужители; репрессиям подвергались члены церковных советов и просто верующие. Определяя общественный статус церковных служащих, циркуляр Наркомфина от 26 февраля 1924 г. № 686 указывал, что «канторы, кистеры, певчие и т.п. к служителям религиозных культов не отнесены», что, конечно, значительно облегчало их участь по сравнению с положением пасторов. Но уже через шесть лет это предписание было отменено. Постановление Постоянной комиссии по вопросам культов при президиуме ВЦИК предписывало: «Причислить кистеров лютеранских церквей к числу служащих религиозных культов, лишенных избирательных прав, по ходатайству Ленинградского облисполкома»[xxx].

За связи с религиозными организациями арестам подвергались иностранные  граждане, работавшие на территории СССР. Так, весной 1926 г. по подозрению в шпионаже были арестованы  немецкий консульский представитель в Тифлисе и ряд сотрудников консульства. Одним из поводов для их ареста стала передача консульством наличных денег немецко-шведской церкви в Баку. Для освобождения своих сотрудников немецкое генеральное консульство было вынуждено предоставить в управление НКВД Москвы квитанции, подтверждавшие законность передачи денежных средств религиозной общине[xxxi].

Под давлением властей, а также по другим причинам за первые 20 лет советской власти более 20 пасторов, не считая осужденных и эмигрировавших, оставили свое служение.

К 1924 г. число лютеранских пасторов в стране сократилось более  чем  в два раза. Генеральный синод, состоявшийся в июне 1924 г., отметил, что в стране к созыву высшего церковного форума имелось всего 82 пастора, тогда как в 1918 г. их было 209. Только самые смелые священнослужители продолжали, несмотря на репрессии, нести людям Слово Божие.

предыдущая | содержание | следующая

Помощь сайту - Z725213213574                                                                                       © Svitlo.net 2001-2007