2. Влияние антирелигиозного законодательства первых лет советской власти на церковь

И поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним?  И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать... Откр.13:4—5

2.1. Правовая база антицерковной политики в октябре 1917 — январе 1918 гг.

Революция 1917 г., стремительно ворвавшаяся в размеренную жизнь верующих всех конфессий, повлекла за собой бурные потрясения и глобальные перемены. Началась новая эпоха, как в истории страны, так и в истории Лютеранской церкви. На смену вере в Христа пришла вера в коммунистические идеалы. Проповедь евангельской любви сменилась революционным террором, охватившим Россию.

После прихода к власти большевистское правительство начало активно проводить в жизнь принцип отделения церкви от государства[i]. Первые антицерковные меры упоминались в декрете «О земле», принятом по докладу В.И. Ленина на II съезде Советов в ночь на 26 октября 1917 г. Декрет не только отменил помещичью собственность на землю, но и провозгласил, что «вся земля монастырская, церковная... отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней»[ii]. 4 декабря был издан декрет о земельных комитетах, в котором подтверждалась передача всех земель, включая церковные, государству.

Большевики полагали, что, лишив религиозные сообщества экономической основы, они автоматически добьются полного прекращения их деятельности. Вслед за национализацией земли была проведена национализация церковного имущества, строений, монастырей и других церковных учреждений. Например, приход св. Петра и Павла в Москве вследствие национализации лишился имущества на 3 млн. руб. Принадлежавшие общине пасторат, школа и квартира для церковных служащих были муниципализированы и переданы одной из московских фабрик[iii].

В начале 1918 г. в Москве и Петрограде руководством Лютеранской церкви были образованы комитеты, задачей которых являлась защита церковного имущества. Евангелический «Комитет объединенных церковных советов общин Санкт-Петербурга», состоявший из представителей 14 приходов, обратился 15 февраля 1918 г. с призывом ко всем общинам. Он рекомендовал не только охранять жизненные интересы и имущество церквей при осуществлении декрета, но и в особенности защищать приходы от вмешательства некомпетентных лиц в их внутренние дела и предпринимать меры против возможного причинения вреда интересам общины[iv].

Вследствие конфискации банковских вложений религиозные сообщества потеряли денежные вклады в банках. Всех материальных средств лишилась и Евангелическо-лютеранская церковь России. Был национализирован вспомогательный капитал Кассы для поддержки евангелическо-лютеранских приходов России, существовавшей с 1844 г. на добровольные пожертвования и оказывавшей огромную поддержку лютеранским приходам и школам, отдельным пасторам и прихожанам. По всей стране были закрыты десятки ее филиалов. Неотъемлемая часть жизни Евангелическо-лютеранской церкви, важнейшая христианская добродетель и предмет особой заботы пасторов, благотворительная деятельность теперь не имела основы для своего существования. Были закрыты евангелические богадельни, различные благотворительные евангелические общества, которые занимались организацией приютов для нищих, в голодные годы организовывали бесплатную раздачу пищи, оказывали материальную помощь. В крупных городах прекратили существование евангелические больницы, евангелические детские приюты, кассы для бедных, попечительства о бедных женщинах и детях, имевшиеся во многих церковных приходах.

По всей стране были закрыты общества помощи беженцам и иным пострадавшим от войны русским гражданам евангелического исповедания и общества попечения раненых и больных воинов, отделения которых существовали во всех приходах. Только в Петрограде было национализировано около 30 различных евангелических учреждений: из них четыре кассы взаимопомощи, госпиталь, лазарет, Евангелическая больница, Дом призрения, Вдовий дом, четыре приюта (Детский, Приют для прислуги, Приют для больных и умственно отсталых, Приют для неработающих учительниц), ночлежка, Общество защиты женщин, Общество молодых людей и так далее. Только четыре кассы взаимопомощи в Петрограде потеряли вследствие конфискации ценных бумаг и капиталов во вкладах 1 млн. руб.[v]

Следующими декретами, все дальше устранявшими церковь от влияния на гражданскую жизнь, были декреты ВЦИК и СНК «О расторжении брака» от 16 декабря и «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния» от 18 декабря 1917 г. Декреты объявили необязательными церковный брак и Крещение, отменили зависимость юридических взаимоотношений членов семьи от соблюдения ими церковных обрядов. Государство признавало впредь лишь светские браки, а церковный брак становился частным делом граждан.

Декрет «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния» устанавливал новые правила регистрации и предписывал изъятие всех актов гражданского состояния из церквей. Одна из статей декрета гласила: «Всем духовным и административным учреждениям, коим ранее была подведомственна регистрация браков, рождений и смерти по обрядам каких бы то ни было вероисповедных культов, предписывается незамедлительно эти регистрационные книги для дальнейшего их хранения переслать в соответствующие городские, уездные и волостные земские управы»[vi].

Церкви лишались права держать метрические книги, которые ранее являлись важной частью церковной документации и должны были храниться в приходах. По распоряжению СНК, местные советы категорически настаивали на передаче метрических книг созданным в январе 1918 г. специальным отделам записи браков и рождений. Но кроме записей о рождении, браках и смерти в метрические книги вносились данные о конфирмации, вступлении верующих в церковную общину и выходе из нее. На основании метрических книг выдавались свидетельства прихожанам. Естественно, что все лютеранские приходы выступали против передачи церковных книг государственным властям.

Так, например, в течение года длилась тяжба между  церковным советом лютеранской церкви г. Саратова и городским отделом по проведению в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства» за право владения метрическими книгами. Церковный приход обратился к Исполнительному комитету Саратовского Совета солдатских, рабочих и крестьянских депутатов с просьбой «не требовать высылки самих книг, а только выписки из них». Последний в категоричной форме заявил, что «сведения, не входящие в компетенцию административных властей,... после передачи книг могут быть получены церковью по мере надобности путем выписок из книг»[vii].

Десятки приходов по всей стране требовали сохранения оригиналов метрических книг в церквах. Конфликт на общероссийском уровне дошел до того, что в дело были вынуждены вмешаться Генеральная евангелическо-лютеранская консистория в Петрограде и Совет Народных Комиссаров. После выписки из метрических книг необходимых сведений большинство из них было  возвращено церквам. Это была первая и последняя победа Лютеранской церкви при новой власти.

К сожалению, большинство метрических книг оказалось навсегда утраченным. Уже в 1918—1919 гг. были уничтожены церковные книги многих украинских лютеранских приходов: Кронау, Иозефсталя, Ямбурга, Ойгенсфельда, Николаева и других; иные были либо сожжены в 20—30-е гг., либо уничтожены в начале Великой Отечественной войны, незадолго до отступления Красной Армии[viii]. Значительная часть метрических книг была вывезена немецкими оккупационными властями в период 1941—1944 гг.[ix] Сохранившиеся до настоящего времени метрические книги находятся сейчас в государственных архивах, единицам вновь открытых церквей удалось получить свои фонды назад.

Осуществляя политику отделения церкви от государства, Совет Народных Комиссаров специальными постановлениями упразднил государственные учреждения, ведавшие делами духовенства. 16 января 1918 г. приказом Народного комиссариата по военным делам были расформированы управления духовного ведомства в армии. Приказ гласил: «Уволить всех священнослужителей всех вероисповеданий, находящихся на службе военного ведомства. Все управления военного духовенства расформировать»[x]. Церковные служащие лишались не только правовой, но и финансовой поддержки государства. 12 декабря 1917 г. Генеральная консистория разослала по всем лютеранским приходам извещение о том, что по причине закрытия Государственного банка пасторы не смогут получить ежегодное пособие и должны просить помощи у своих прихожан[xi].

По указанию В.И. Ленина: «Не должно быть… никакой выдачи государственных сумм церковным и религиозным обществам...» — были окончательно ликвидированы экономические связи церкви с государством[xii]. В приказе народного комиссара государственного призрения от 20 января 1918 г. говорилось: «Выдачу средств на содержание церквей... и совершение религиозных обрядов прекратить, выдачу же содержания священнослужителям... прекратить с 1 марта сего года»[xiii].

С 1 марта 1918 г. духовенству выдавался четырехнедельный заработок и предоставлялось право выбрать другую работу по желанию. Последующая выплата государственных средств на содержание церквей и духовенства полностью исключалась. Приходы, не только лишенные всяческой государственной поддержки, но и ограбленные государством, теперь должны были содержать священнослужителей на свои собственные средства.

Становление свободы совести в годы советской власти сопровождалось устранением церкви из сфер гражданской и государственной жизни. Уже в результате осуществления первых декретов большевистского правительства религиозные учреждения лишились ряда своих законных прав и привилегий. Оценивая правовое положение евангелическо-лютеранских общин, тайный советник доктор фон Бек писал: «Правовые отношения в России еще не приобрели законченных форм... мы можем только ждать их дальнейшего развития»[xiv].

2.2. Декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» от  23 января 1918 г.

Важнейшим законодательным актом в области религиозной политики государства считается декрет «О свободе совести, церковных и религиозных обществах», утвержденный Советом Народных Комиссаров менее чем через три месяца после Октябрьской революции, в ночь на 21 января 1918 г. Принятие декрета было подготовлено предшествовавшей деятельностью советского правительства и многочисленными постановлениями, упразднившими различные элементы религиозной жизни. Данный декрет обобщил законотворчество Советской республики в области свободы совести и окончательно разорвал связь церкви с государством.

Еще 11 декабря на заседании СНК решался вопрос об ускорении процесса отделения церкви от государства, а уже в ночь на 21 января было решено утвердить проект декрета с небольшими поправками В.И. Ленина. 21 января 1918 г. декрет был опубликован в «Известиях ВЦИК РСФСР» под названием «Декрет о свободе совести, церковных  и религиозных обществах», а 23 января 1918 г. — в «Газете рабочего и крестьянского правительства», где получил название «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», под которым и вошел в историю[xv].

С одной стороны, в декрете декларировалась полная свобода совести, запрещалось ее стеснение или ограничение. Статья первая декрета гласила: «Церковь отделяется от государства». Третья статья провозглашала, что «каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой». Самой опасной для церкви казалась статья двенадцатая декрета, которая лишала церковные и религиозные общества права владеть собственностью и права юридического лица. Последняя, тринадцатая, статья советского декрета констатировала, что все имущество существующих в России церковных и религиозных обществ объявляется народным достоянием.

Многие годы в российской историко-правовой науке восхвалялось «всемирно-историческое значение» этого декрета. Советские исследователи оценивали его как «творение лучших умов человечества», осуществившего «раскрепощение трудящихся от религии», устранившего «насилие над совестью»[xvi]. Чем же в действительности был данный декрет? Какие цели он преследовал и к чему привел?

Сегодня он, как и большинство первых законодательных актов советской  власти, не поддается однозначной оценке с юридической точки зрения. Декрет «Об отделении церкви от государства» не следует рассматривать односторонне и только отрицательно. Несомненно, его положительными сторонами являлись запрещение ограничений свободы совести, провозглашение равенства всех религий, отмена каких бы то ни было привилегий и преимуществ по религиозному признаку[xvii]. Пытаясь сегодня по-новому осмыслить декрет, следует учитывать и те конкретные условия и сложную историческую обстановку, в которых он был принят. Не умаляя его действительного значения и давая положительную оценку его некоторым пунктам, следует особо остановиться на его негативных сторонах.

Неточные формулировки, неубедительность и незаконченность статей, возможность их неоднозначного толкования, отвлеченность декрета вызывали непонимание его смысла на местах. Отсутствие компетентных лиц и неподготовленность кадров приводили к перегибам и произволу. Положение осложнялось тем, что не существовало единой инструкции правительства о проведении в жизнь декрета. Все это приводило к непоследовательным и самодеятельным решениям местных властей, трактовавших декрет по своему усмотрению.

После принятия декрета советская власть начала его проведение в жизнь, которое происходило в тяжелой обстановке гражданской войны, хозяйственной разрухи и сложной политической жизни страны. Ситуация усугублялась тем, что не существовало и специальных государственных органов по осуществлению декрета. Только 9 апреля 1918 г. на заседании СНК был поставлен вопрос об осуществлении декрета, и Народному комиссариату юстиции было поручено образовать Комиссию для выработки инструкции по проведению в жизнь декрета «Об отделении церкви от государства».

Лишь 9 мая был организован особый отдел Наркомюста, который получил порядковый номер VIII и название «Ликвидационный отдел» (так как его деятельность была направлена на ликвидацию церкви как общественного института) во главе с П.А. Красиковым. К задачам и функциям отдела относились: разъяснение декрета, разработка директив и инструкций по его применению, разрешение местных конфликтов, ответы на письма и запросы с мест, а также выработка единого документа для реализации государственной церковной политики.

Таким документом стало опубликованное 30 августа 1918 г. «Постановление Народного комиссариата юстиции о порядке проведения в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви (Инструкция)». Согласно Инструкции, церковные приходы теперь назывались коллективами верующих, а необходимое число верующих, получавших в пользование богослужебное имущество, не могло быть менее 20 человек.

До выхода Инструкции, как отмечалось в одном из циркуляров правительства в декабре 1918 г., «не все работники на местах правильно понимали задачи советской власти в деле отделения церкви от государства», что приводило к многочисленным конфликтам с религиозными обществами[xviii]. Действительно, уже после создания губернских комиссий по отделению церкви от государства начались их первые столкновения с церковными приходами. До конца января 1918 г. Генеральной евангелическо-лютеранской консистории необходимо было представить в государственные органы данные о числе всех прихожан с разделением по национальностям и о лицах, принадлежавших к приходам, но не несших церковных повинностей, а также сведения о числе церковных зданий[xix].

Все лютеранские церкви, строившиеся, как правило, на личные средства прихожан, руками их предков, а также все имущество приходов с этого времени принадлежали безликому государству. «Имущества, которые ко времени издания декрета «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» находились в ведении вероисповедных учреждений и обществ, согласно декрету, переходят в непосредственное заведование местных Советов Рабочих и Крестьянских Депутатов», — гласила Инструкция об отделении церкви от государства[xx].

Так, например, Моссовет потребовал от столичного прихода  св. Петра и Павла сдать в трехдневный срок в банк все ценные бумаги и наличные деньги. Несмотря на обращение к заведующему церковным отделом Народного комиссариата юстиции П.А. Красикову епископа Теофила Мейера и немецкого консула Гаусшильда, указывавших на то, что прихожанами церкви являлись в основном подданные Германии и других иностранных государств, а также — что церковная утварь большей частью была приобретена на пожертвования и иностранные инвестиции, имущество церкви было объявлено собственностью Советской республики. Более того, летом 1918 г. решением суда каждый член церковного совета был оштрафован на сто рублей за отказ признать принадлежащим государству имущество церкви[xxi].

Приходы теперь могли пользоваться церковными зданиями по договору (проект которого был составлен только к осени 1918 г.), но не могли владеть церквами как собственностью. Общины, «принявшие имущество в пользование», были обязаны не только «хранить и беречь его как доверенное народное достояние», но и «допускать беспрепятственно... уполномоченных… к периодической проверке… в случае обнаружения... злоупотреблений и растрат, немедленно сдать имущество по первому требованию». «Не предназначенные специально для богослужебных целей имущества церковных и религиозных обществ, как-то: дома, земли, подворья, капиталы... незамедлительно отбираются», — говорилось в Инструкции[xxii].

Положение лютеранских приходов в это время очень ярко описал Комитет объединенных церковных советов евангелических общин Санкт-Петербурга: «Тяжелый удар получила вся христианская церковь Российской империи, — говорилось в воззвании Комитета, — Совет Народных Комиссаров провел на наших глазах отделение церкви от государства и национализацию церковного и общинного имущества. Только церковные здания и имущество, необходимое для богослужения, могли остаться в бесплатном распоряжении общин. Печальные последствия этого декрета и для нашей Евангелической церкви в России едва ли можно описать. Многие школы и благотворительные учреждения... были ограблены, лишены средств к существованию и подвергаются опасности уже в скором времени быть большей частью закрытыми... Однако именно сейчас, во время глубочайшей нужды, мы не должны терять мужества, спокойно и уверенно смотреть в будущее и, надеясь на Божию помощь, предпринимать шаги, которые могут оказаться необходимыми для блага церкви и защиты законных интересов общин»[xxiii].

2.3. Отделение школы от церкви

Декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» затронул и такую важную сторону церковной жизни, как церковные школы и религиозное обучение. Только в 1911 г. в России насчитывалось 68 городских и 1 206 сельских евангелическо-лютеранских церковных школ[xxiv]. Статья 9-я декрета гласила: «Школа отделяется от церкви. Преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях, где преподаются общеобразовательные предметы, не допускается. Граждане могут обучать и обучаться религии частным образом».

Первым этапом антирелигиозной политики, еще до принятия декрета, стало образование нецерковной школы. Постановление от 11 декабря 1917 г. «О передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение комиссариата по народному просвещению» переводило церковно-приходские школы в ведение Наркомпроса вместе с «движимым и недвижимым имуществами, то есть со зданиями и надворными постройками, с земельными участками под зданиями, с библиотеками и всякого рода пособиями, ценностями, капиталами, процентными бумагами и процентами с них»[xxv].

Все церковно-приходские школы были впоследствии закрыты или реформированы по причине несоответствия школьной программе Наркомпроса. Преобразованные церковные школы получили название «трудовых». Всего по стране прекратило свое существование около 1 300 лютеранских церковно-приходских школ, 26 детских воспитательных учебных заведений и несколько церковных училищ. Более 100 тыс. детей лютеран не могли более посещать церковные школы[xxvi]. 4 февраля 1918 г. были упразднены должности законоучителей всех вероисповеданий — преподавателей Закона Божия, которые играли огромную роль в учебных заведениях.

Положение церковных лютеранских школ летом 1918 г. описал директор старейшей в России 208-летней евангелической Петришуле (школы прихода св. Петра в Петрограде) Эрих Кляйненбергер: «В результате исполнения ряда декретов и других обязательных распоряжений все приходские школы, подобные нашей, подчиняются непосредственно правительственным органам... Важнейшие изменения, которые правительство распространило на все школы республики и которые противоречат существовавшему характеру школьного дела, следующие: запрещение религиозного обучения и культовых действий в школах, обязательное политическое обучение в социалистическом духе... замена учителей на новых пролетарских... радикальное изменение учебных планов, например, отмена уроков латинского языка...

Политика пассивного сопротивления, которую школы до сих пор с успехом проводили, была возможна, пока мероприятия социалистического правительства были колеблющимися и непоследовательными, а также пока общины имели средства для материального содержания школ. Сейчас, когда правительственные органы энергично взялись за осуществление единой и радикальной школьной реформы и материальное положение школ отчасти разрушено... катастрофа близка»[xxvii]. Позже, в 20-е гг., Петришуле, как и многие другие, была преобразована в «единую советскую трудовую» школу. Ее как «образцовое» советское учебное заведение посещал народный комиссар просвещения А.В. Луначарский, а в 1920 г. — английский писатель Герберт Уэллс.

В октябре 1918 г. было принято постановление Народного комиссариата просвещения «О школах национальных меньшинств», в котором разъяснялось, что законодательные акты относительно отделения школы от церкви распространялись также на школы национальных меньшинств. Таким образом, и лютеранская национальная школа (немецкая, латышская, финская и пр.) переставала быть конфессиональной и должна была стать исключительно светской.

Петербургская лютеранская консистория издала указ об отмене религиозного обучения в школах только 9 октября 1918 г., порекомендовав приходам проводить регулярное религиозное обучение другим образом, чтобы по возможности заменить запрещенные в школах уроки Закона Божия. Однако во многих школах религиозное обучение продолжалось еще долгие годы.

Законодательство о нецерковной школе стало для лютеран особенно чувствительным ударом в силу некоторых особенностей их церкви. Тесная, неразрывная связь школ с внутренней жизнью и церковным бытом общины была отличительной, традиционной чертой лютеранства. Особую роль школы подтверждает тот факт, что при основании национальных лютеранских поселений, в отличие, например, от католических, сначала строилась школа, а затем церковь.

Церковные школы являлись своеобразными центрами жизни приходов, их неотъемлемой частью. В условиях русскоязычного окружения они не только обучали детей письму и чтению, но и являлись важнейшим фактором сохранения национальных традиций и культуры. В школах проходили общинные собрания и церковные праздники. Школа, являвшаяся гордостью каждой общины, готовила ребенка ко взрослой жизни, была переходным этапом от Крещения к конфирмации. Почти каждое лютеранское село, каждая община имели свою церковно-приходскую школу, каждый приход — несколько школ и училище.

С исполнением декрета лютеранские общины не только лишились составной части своего религиозного быта, но и потеряли все школьное имущество и школьные здания, которые, как правило, строились на собственные средства общин. Закрытие церковных школ повлияло на утрату российскими народами, исповедовавшими лютеранство, родного языка и культуры.

2.4. Религиозная политика государства в 1918 г.

В течение 1918 г. были проведены дальнейшие мероприятия, все более ослаблявшие влияние церкви во всех областях гражданской жизни. Отделение церкви от государства было закреплено в статье 13-й Конституции  РСФСР, принятой 10 июля 1918 г. на V Всероссийском съезде Советов. Были изменены церковные и устаревшие названия улиц, населенных пунктов, местностей на новые, «отражающие идеи и чувства революционной трудовой России». Так, например, Кирхенштрассе (Церковная улица) в поволжском г. Екатериненштадте стала улицей Карла Либкхнета в г. Маркс Автономной Советской Социалистической Республики Немцев Поволжья. Лютеранский переулок в Покровской слободе стал улицей Ленина в городе Энгельс.

Из храмов и молитвенных домов были удалены памятные доски и надписи на богослужебных предметах, «оскорбляющие революционные чувства трудящихся масс», произведенные в целях увековечения низложенной династии Романовых и их «приспешников». Многие лютеранские кирхи и церковные общества носили до революции имена своих основателей — различных императоров и императриц. Из ставших советскими учреждениями бывших церковных больниц и лазаретов по указанию правительства, как и из других публичных мест, были удалены кресты, иконы и вся религиозная символика. В 1918 г. были сделаны первые шаги в запрещении колокольного звона. 30 июля 1918 г. СНК постановил, что «виновные в созыве населения набатным звоном... и тому подобными способами с контрреволюционными целями должны передаваться суду революционного трибунала»[xxviii].

5 декабря 1918 г. распоряжением правительства число религиозных праздников было ограничено до десяти в году. 24 января 1918 г. Советом Народных Комиссаров был принят декрет «О введении в России западноевропейского календаря», согласно которому 1 февраля 1918 г. необходимо было считать 14 февраля. Западноевропейский григорианский календарь (новый стиль) был введен в Европе Римским папой Григорием ХIII еще в 1582 г. взамен менее точного юлианского календаря, применявшийся в Византии с 45 г. до н. э. (старый стиль). В связи с переходом с юлианского на григорианский календарь переместились соответственно и дни христианских праздников. Принятие евангелическо-лютеранской консисторией нового стиля последовало только через четыре с половиной года после издания декрета, а именно в июне 1922 г.

Вся Лютеранская церковь России официально признала декрет только на Генеральном синоде 1924 г., а некоторые приходы еще позже. До этого церковное руководство, в силу своей разобщенности, не могло прийти к единому решению. Многие представители Московских и Петроградских общин высказывались за сохранение старого стиля в церковном календаре. Шесть лет для перехода на новый стиль — срок небольшой. Например, немецким протестантам в Германии понадобилось 126 лет, чтобы отмечать церковные праздники в те же дни, что и католики, а православное духовенство в России так и не признало новый стиль, и церковные праздники Русской Православной церкви до сих пор отмечаются по старому календарю.

В 1924 г. руководитель Комиссии по вопросам культов П.Г. Смидович даже провел переговоры с представителями различных конфессий, убеждая их признать введение нового стиля, обосновывая необходимость этого потребностями народного хозяйства. По его мнению, существование старого и нового стилей способствовало увеличению прогулов во время церковных праздников в два раза.

Жизнь церковных общин постепенно подпадала под жесткий контроль властей. Суперинтендент Московской евангелическо-лютеранской консистории Павел Виллигероде писал немецкому послу Мирбаху, что вследствие «второго государственного переворота в октябре 1917 г.» Евангелическо-лютеранская церковь России находилась под давлением «экстремистского марксистского эксперимента» и не видела в то время выхода из столь печальной ситуации[xxix].

Уже весной 1918 г. всем лютеранским церковным советам было предписано незамедлительно передать описи церковного имущества в губернские комиссии по отделению церкви от государства. Однако приходы не могли выполнить быстро указание местных органов, так как все церковные документы до сих пор велись на национальных языках — немецком, финском, латышском и пр. Поэтому  власти запретили всем национальным лютеранским приходам вести документацию на родном языке[xxx]. Согласно специальному распоряжению Наркомюста, церковные советы должны были сообщать все сведения о лицах, над которыми были совершены религиозные обряды.

О существовании произвола местных комиссий по отделению церкви от государства свидетельствуют архивные документы, которые указывают на то, что церкви зачастую должны были обращаться за разрешением на  созыв общего собрания прихода с указанием повестки дня[xxxi]. Это противоречило постановлению Народного комиссариата юстиции, согласно которому молитвенные собрания могли созываться «свободно, без предварительного на то каждый раз разрешения»[xxxii]. Приходы не могли без разрешения местных властей проводить богослужения вне церковных помещений. «Разрешение на проведение религиозных церемоний предоставляется в каждом отдельном случае, по усмотрению и оценке местной власти... Религиозные шествия, а также совершение каких бы то ни было обрядов на улицах и площадях допускается лишь с письменного разрешения местной советской власти», — гласило разъяснение VIII отдела НКЮ[xxxiii].

Часто случались обыски в храмах и квартирах священнослужителей. «При обысках в храмах, — гласил циркуляр по вопросу отделения церкви от государства, изданный в декабре 1918 г., — необходимо... соблюдать корректное отношение к религиозным чувствам... следует избегать... отобрание богослужебных предметов и серебряных украшений... так как никакого распоряжения об изъятии из храмов предметов культа, хотя бы и сделанных из драгоценных металлов, до сих пор не было издано»[xxxiv]. Для такого незаконного изъятия предметов из драгоценных металлов, например, в Петрограде предпринимались попытки инсценировать ограбления лютеранских храмов неизвестными вооруженными группами[xxxv].

Особенно много неясностей возникало с приходами, находившимися в национальных районах и республиках. Так, например, лютеранская община в Тифлисе несколько лет не получала официального статуса, поскольку в Грузии, а позже в Закавказской Федерации и ЗСФСР, религиозное законодательство еще не было разработано[xxxvi]. Подобным образом обстояли дела и в других союзных республиках еще долгое время после окончания гражданской войны. Лишь после образования СССР союзные и автономные республики сформировали свои законодательства по образцу РСФСР.

Душевную боль и сердечное сострадание к судьбе Лютеранской церкви вызывает сообщение о положении в России, изданное в Германии в 1918 г.: «От исхода борьбы, которую ведет сейчас Евангелическая церковь России, зависит — быть или не быть... Тяжелые последствия войны и революционных потрясений сильно угрожают жизни общин. Последние абсолютно подлинные известия из России таковы, что скоро можно будет увидеть только руины Евангелической церкви, если не последует быстрая помощь... Материальным ценностям церквей, в которые большей частью был инвестирован немецкий капитал, угрожает уничтожение... Евангелическая церковь России стонет под невыносимым игом...»[xxxvii].

предыдущая | содержание | следующая

Помощь сайту - Z725213213574                                                                                       © Svitlo.net 2001-2007