ЧАСТЬ II. ЕВАНГЕЛИЧЕСКО-ЛЮТЕРАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ В ХХ ВЕКЕ

1. Становление свободы совести в начале ХХ в. и крушение старого порядка после Февральской революции 1917 г.

Помилуй меня, Господи; воззри на страдание мое от ненавидящих меня, — Ты, Который возносишь меня от врат смерти. Пс. 9:14

1.1. Статистические данные начала ХХ века

К 1917 г. Евангелическо-лютеранская церковь России состояла из пяти консисториальных округов: два находились на территории России (Петербургский, Московский) и три — в Прибалтике: Эстляндский, Курляндский и Лифляндский. Существовавшие ранее Рижская, Эзельская и Ревельская консистории были упразднены, а их приходы перешли в ведение Лифляндской и Эстляндской консисторий.

К Петербургскому консисториальному округу принадлежали следующие города и губернии: Петербург, Новгород, Ярославль, Смоленск, Чернигов, Вологда, Кострома, Псков, Киев, Полтава, Херсон, Екатеринославль, а также области Таврия, Бессарабия, Волынь, Подолия, область Донских казаков и часть Кубани. В Московский консисториальный округ входили Москва, Тула, Владимир, Рязань, Калуга, Нижний Новгород, Саратов, Самара, Симбирск, Казань, Астрахань, Воронеж, Курск, Орел, Вятка, Харьков, Пенза, Тверь, Пермь, Оренбург, Уфа, а также Кавказ, Туркестан и Сибирь.

Довольно значительную роль играли общины в крупнейших русских городах — Санкт-Петербурге, Москве, Одессе, Саратове и многих других. Переписи населения Москвы позволяют проследить увеличение числа лютеран и их долю по отношению к численности православного населения. В 1912 г. представители неправославного населения Москвы составляли всего чуть более 7%, на долю протестантов из этого числа приходилось 1,56% (17 050 человек). К 1912  г. протестанты составляли 2,14% от общей численности населения, всего их насчитывалось 29 286 человек. Если провести анализ немецкоязычного населения Москвы, то доля протестантов повысилась с 86,8% (9 099 человек) в 1871 г. до 89,4% (15 810 человек) в 1902 г.[i] В Санкт-Петербурге в начале ХХ в. 90% всего немецкоязычного населения были протестантами. Всего же в стране к концу XIX в. среди российских немцев протестанты составляли 86, 47%, существенно превышая численность католиков.

В 1917 г. в Российской империи насчитывалось 3 млн. 674 тыс. лютеран[ii]. Из них непосредственно в России проживал 1 млн. 249 тыс. человек, остальные в Прибалтике. Пять консисториальных округов состояли из 539 церковных приходов, 202 из которых находились на территории России. Крупнейшими церковными приходами Евангелическо-лютеранской церкви на 1905 г. были приходы поволжских колоний — Франк (28 тыс. 39 чел.), Норка (23 тыс. 179 чел.) Беттингер (19 тыс. 762 чел.), Неб (19 тыс. 46 чел.) и украинские приходы Рожище (18 тыс. чел.) и Геймталь (17 тыс. 949 чел.). Самыми крупными городскими приходами были приход св. Петра и Павла в Москве (17 тыс. чел.) и приход св. Марии в Саратове (16 тыс. 400 чел.). Старейшими являлись приходы св. Михаила в Москве (1576 г.), Нижнего Новгорода (1580 г.), св. Петра и Павла в Москве (1626 г.), св. Иоганна в Нарве (1628 г.), Архангельска (1686 г.) и св. Петра в Санкт-Петербурге (1704 г.).

К этому времени в стране имелось 1828 евангелическо-лютеранских церквей и молельных домов, из них 1173 — в России и 655 — в Прибалтике. Большинство церквей были каменными, более половины всех церквей находились в сельских местностях.

По данным Департамента иностранных исповеданий, за период 1860—1917 гг. на территории Российской империи появилось свыше 100 новых церковных приходов: в 1862 г. существовало 488 приходов, а в 1914 г. — уже 591[iii]. Постоянно увеличивавшееся число церковных общин и прихожан в них привело к созданию за вторую половину ХIХ в. 70 новых лютеранских приходов в двух консисториальных округах России — Московском и Санкт-Петербургском. Число лютеран в них возросло с 1862 по 1917 гг. в 2,8 раза. С 1894 г. община гернгутеров Сарепта присоединилась к Евангелическо-лютеранской церкви. Повсеместно строились новые храмы, открывались новые церковные школы и училища. Всего по стране, без Финляндии и Закавказья, в 1885 г. насчитывалось 2,6 млн. лютеранских прихожан[iv].

Более наглядно рост численности церквей, приходов и прихожан в двух консисториальных округах России (без Прибалтики) показывают приведенные ниже таблицы[v].

Количество лютеранских приходов и прихожан в них с 1862 г. по 1917 г.

Количество лютеранских церквей и молельных домов в России с 1914 г. по 1917 г.

Лютеранство в России было мультинациональным, хотя официальным языком делопроизводства оставался немецкий. Спецификой российского лютеранства являлось то, что по национальному составу, согласно данным немецкой историографии, оно было исповеданием иноземцев — немцев, финнов, латышей, эстонцев, шведов и пр.  К 1917 г. 72,5% российских лютеран были немцами, 11,8% — финнами, 9,5% — эстонцами, 5,3% — латышами, остальные являлись представителями других национальностей. Немцы к концу ХIХ в. составляли 1,42% от всего населения России, из них 76,01% являлись лютеранами, а 3,57% реформатами[vi]. Если рассматривать прибалтийские территории как часть Российской империи, то общее число немцев, латышей и эстонцев в Евангелическо-лютеранской церкви в России было примерно равным.

Немцы, лифляндцы и шведы впервые появились на территории России еще в XVI в. в качестве приглашенных на русскую службу мастеров, специалистов для обслуживания царского двора, купцов и военнопленных. Приток немецкого населения увеличился в XVIII в., в период правления Петра I, и достиг своего пика после издания известного Манифеста Екатерины II, когда по всей стране были созданы немецкие колонии. Результатом пробуждения национального самосознания протестантских народов иногда становилась напряженность в отношениях между ними.

Финны, латыши, эстонцы и шведы были сконцентрированы в Петербургской, Новгородской, Архангельской и Олонецкой губерниях. Их преобладание объясняется географической близостью Финляндии, Лифляндии и Курляндии. Финны, намного превышавшие по численности латышей, эстонцев и шведов, расселялись в России с XVIII в. Эстонцы и латыши появились в значительном количестве только во второй половине XIX в., в основном в северо-западных регионах России, а также в колониях ссыльных в Сибири[vii]. Например, в начале ХХ в. в ярославском приходе образовались латышская колония Сумароково и эстонская колония Каменка. Латыши имели собственные многочисленные общины в Санкт-Петербурге и в Москве, шведы — в Санкт-Петербурге, в Херсонской губернии (колония Альт-Шведендорф), в Баку и других регионах дореволюционной России.

Национальный состав лютеран в России к 1914 г. (без Финляндии и Царства Польского)[viii]

Национальный состав лютеран в России к 1917 г. (без Финляндии, Прибалтики и Царства Польского)

К 1914 г. в должности состояло 198 лютеранских проповедников (114  пасторов и 5 кандидатов в Петербургском округе и 76 пасторов и 3 кандидата в Московском консисториальном округе), в 1918 г. число ординированных пасторов достигло 209[ix]. Во главе Генеральной консистории в 1917 г. находился генеральный суперинтендент епископ Конрад Фрейфельд. Петербургскую консисторию возглавлял ее духовный вице-президент Артур Мальмгрен, Московским консисториальным округом руководил Пауль фон Виллигероде.

1.2. Конфессиональная политика в начале ХХ века

Стремление к свободе вероисповедания в Российской империи наметилось еще в конце ХIХ в., хотя во многих европейских странах отделение церкви от государства к тому времени уже являлось основополагающим принципом внутренней политики. Впервые этот постулат был декларирован Биллем о правах 1789 г., первой поправкой к Конституции Соединенных Штатов Америки. В России на необходимости внесения кардинальных изменений в отношения между церковью и государством настаивали представители различных конфессий.

Несмотря на верноподданнические позиции Лютеранской церкви, правительством и государственными органами по отношению к ней не всегда соблюдался принцип свободы совести и вероисповедания, включавший право иметь религиозные убеждения и совершать определенные действия в соответствии с избранными убеждениями.

Лейтмотивом отношения к Евангелическо-лютеранской церкви в целом могут служить слова обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева, который писал: «В протестантском храме, в протестантском веровании холодно и неприютно русскому человеку. Мало того, если ему дорога вера, как жизнь, он чувствует, что назвать этот храм своим для него все равно, что умереть <…> Протестантство — как всякая духовная сила — склонно к падению именно в том, в чем полагает свои коренные духовные основы. Стремясь к абсолютной правде, к очищению верования, к осуществлению верования в жизни, оно слишком склонно уверовать в собственную правду и увлечься до гордого поклонения своей правде и до презрения к чужому верованию, которое отождествляет с неправдою… И подлинно, немало слышится из протестантского мира голосов, которые с горечью сознают, что лицемерие составляет язву строгого лютеранства»[x].

Подобным образом отзывались о лютеранстве и другие высокопоставленные чиновники, от которых зависело положение Лютеранской церкви в государстве. В процессе развития Евангелическо-лютеранской церкви российское правительство предоставило ей широкие права и привилегии, однако на практике в конце ХIХ в. существовало немало ограничений, порожденных противоречиями и пробелами в законодательстве, а также невыполнением его на местах.

Так, например, согласно Основным законам Российской империи, Евангелическо-лютеранская церковь могла пользоваться свободой отправления веры и богослужения на всей территории Российской империи (ст. 44, ч. I). Но Устав иностранных исповеданий предписывал, что перестройка молитвенного здания или постройка нового могла иметь место лишь с разрешения министра внутренних дел (ст. 761, т. XI). С 1905 г. любое здание, в котором совершалось регулярное богослужение, приравнивалось к молитвенному дому. Только в одной Волынской губернии было признано незаконным совершение богослужения в 338 местах[xi]. В конце ХIХ в. в ряде районов страны было запрещено строительство молитвенных домов и церквей (с. Ново-Орловка Таганрогского уезда, с. Гончариха Волынской губернии, колония Фриденфельд  Екатеринославской губернии  и т.д.)[xii].

Препятствия и запреты встречались и во многих других вопросах. Например, Департамент духовных дел отказал в разделении на два самостоятельных прихода, несмотря на громоздкость, приходу Пришиб Таврической губернии, а также приходам городов Таганрог и Ростов-на-Дону Области Войска Донского[xiii]. Проблемы имелись и в преподавании Закона Божия в лютеранских школах. Российское правительство пыталось взять под свой неусыпный контроль дело воспитания и образования в империи, унифицировать и регламентировать деятельность церкви и школы. В 1890 г. был принят указ о подчинении лютеранских школ Министерству народного просвещения. Правительство постановило, что «преподавание всех предметов, кроме лютеранского вероучения, должно происходить в лютеранских школах на русском языке»[xiv].

Например, в Александро-Марьинском училище саратовского прихода св. Марии, после передачи его в 1872 г. в ведение Казанского учебного округа, число уроков Закона Божия для детей лютеранского исповедания было сокращено, а лютеранский пастор через некоторое время вообще уволен из школы[xv]. Детям из лютеранских семей в деревнях Шушара и Пулково Санкт-Петербургского уезда Закон Божий не преподавался в течение четырех лет, так как учителями являлись лица православного исповедания, тогда как практически все ученики исповедовали лютеранство.

Во время царствований Александра III и Николая II ужесточение антирелигиозной политики правительства выразилось в гонениях на протестантских миссионеров. Высланный в 1889 г. за пропагандистскую деятельность против русификационной политики обер-прокурора Синода К.П. Победоносцева президент Общества религиозного и нравственного попечения протестантов в Санкт-Петербурге, пастор реформатской церкви Г. Дальтон опубликовал за границей памфлет о преследовании протестантов в России. Дело приобрело международную огласку, и Александр III официально поручил Победоносцеву выяснить достоверность изложенных в памфлете фактов. Однако ситуация так и не изменилась к лучшему.

Только Православная церковь в стране пользовалась полной свободой. Церковные иерархи иных конфессий обращались к правительству и к императору с конкретными предложениями по выходу из создавшейся ситуации. Генеральная евангелическо-лютеранская консистория предложила Министерству юстиции и Министерству внутренних дел отказаться от существующего порядка перехода из одной конфессии в другую, при котором это было возможно только с разрешения губернатора, предложила ограничить переход лишь возрастом, установив духовное испытание для желающих и специальный переходный срок.

Развитие общественно-политических процессов все настойчивее требовало расширения гражданских свобод, в том числе и свободы вероисповедания. В начале ХХ в. царское правительство приняло ряд законодательных актов в области конфессиональной политики, которые, однако, во многом были поспешны и вынужденны.

Первым в их числе стал царский манифест «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка» от 26 февраля 1903 г. Он обещал, «благоговейно почитая Православную церковь первенствующей и господствующей», предоставить «всем подданным нашим инославных и иноверных исповеданий свободное отправление их веры и богослужения по обрядам оной»[xvi]. Высочайший указ от 12 декабря 1904 г. с одноименным названием предписывал «для закрепления выраженного Нами в Манифесте 26 февраля 1903 г. неуклонного душевного желания охранять освященную Основными законами империи терпимость в делах веры, подвергнуть пересмотру узаконения… лиц, принадлежащих к инославным и иноверным исповеданиям, и… принять… меры к устранению в религиозном быте их всякого, прямо в законе не установленного, стеснения»[xvii].

Следующий указ от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости» регламентировал порядок и условия деятельности инославных и иноверных исповеданий в Российской империи. Указ признавал, «что отпадение от Православной веры в другое христианское исповедание или вероучение не подлежит преследованию и не должно за собою влечь каких-либо невыгодных в отношении личных или гражданских прав последствий»[xviii]. В 1905 г. «для согласования действующих узаконений с указом 17 апреля 1905 г.» было создано Особое совещание, которое настаивало на необходимости преобразования порядка управления духовными делами протестантов[xix].

Основополагающим документом в области государственно-религиозной политики стал известный Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка» от 17 октября 1905 г., который впервые в истории страны предоставил россиянам наряду с гражданскими свободами и свободу совести[xx]. В ответ на Манифест руководство Евангелическо-лютеранской церкви приветствовало инициативу правительства, поставило на обсуждение приходов вопрос о реформе всей системы управления Лютеранской церкви и предложило пасторам принять участие в разработке проекта преобразования консисториальных округов[xxi].

У Лютеранской церкви появилась надежда на изменения к лучшему. Отчасти это выразилось в образовании значительного количества всевозможных обществ, появившихся после издания Высочайшего Манифеста 17 октября 1905 г. Заметное представительство лиц евангелическо-лютеранского вероисповедания во всех сферах общественной жизни приводило к тому, что они, принимая активное участие в политической жизни страны, объединялись в свои общественные союзы и партии.

Общественные организации, создававшиеся при евангелических церквах, занимались как благотворительной, так политической и культурно-просветительской деятельностью. Лютеране юга России выступили инициаторами создания Корпорации студентов-немцев (1909—1915) и Немецкого общества образования южной России (1906—1910), имевшего целью открытие школ, библиотек, организацию различных курсов, лекций, спектаклей, выставок и т.п. В Одессе в 1911 г., с целью содействия религиозному и нравственному развитию молодежи, было основано Одесское евангелическое общество молодых людей. Главной задачей общества являлась защита юношей от вредных для их нравственности влияний. Подобные общества были открыты в Санкт-Петербурге, Москве, Кишиневе, Саратове, Благовещенске, Екатериненштадте  и др.[xxii]

В Одессе в 1880 г. по инициативе лютеранской общины, было создано Общество любителей гимнастики, основной целью которого являлось поддержание здоровья и физическое воспитание сограждан. Лютеране Бессарабии стали инициаторами создания Южнорусского немецкого общества (1906—1915), среди учредителей которого был пастор Т.И. Виллигероде. Устав общества допускал обсуждение политических вопросов. Однако деятельность евангелических обществ прекратилась так же внезапно, как и началась. В 1914—1915 гг. все они были запрещены в связи с началом антилютеранской кампании.

1.3. Антилютеранская кампания в годы Первой мировой войны

Привычная и размеренная жизнь Лютеранской церкви изменилась с началом Первой мировой войны. Антилютеранская кампания, широко развернувшаяся в годы войны, прежде всего была связана с принятием ряда дискриминационных законов в отношении немецкого населения, составлявшего большую часть прихожан Евангелическо-лютеранской церкви в России. Враждебное отношение к немцам стало следствием начавшейся в 1914 г. Первой мировой войны, основным военным противником России в которой была Германия. В 1915—1917 гг. было высочайше утверждено несколько «ликвидационных» законов, ограничивавших права лиц немецкой национальности на владение недвижимостью и землей: 13 декабря 1915 г., 10 июня 1916 г. и 6 февраля 1917 г. «Закон о землевладении и землепользовании некоторых разрядов состоящих в русском подданстве австрийских, венгерских или германских выходцев», принятый Советом Министров 2 февраля 1915 г., послужил основой для экспроприации земельных владений значительной части лиц немецкой национальности в западных и кавказских губерниях. Были ограничены и личные права немцев-протестантов.

В феврале 1915 г. вышел указ о ликвидации немецких поселений в Волыни и выселении оттуда немцев. Немецкое население было частично депортировано из прифронтовой полосы. В 1914 г. закрыты немецкоязычные издания. Наряду с закрытием немецких газет и обществ было приостановлено употребление немецкого языка публично и в быту во многих областях страны[xxiii]. Указом от 18 августа 1916 г. преподавание немецкого языка запрещалось во всех учебных заведениях Российской империи.

Во многих церквах — на Украине, на Волыни не разрешалось произнесение проповедей на немецком языке, резко увеличилось число лютеранских приходов, где было прекращено исполнение духовных треб. Одесский губернатор издал специальное распоряжение, запрещавшее произнесение проповедей на немецком языке[xxiv]. По стране прокатилась волна стихийных и организованных немецких погромов, приведших к жертвам.  30 мая 1915 г. во время одного из таких погромов в Москве было убито 5 и ранено 40 членов Евангелическо-лютеранской общины св. Петра и Павла[xxv].

Лютеранские пасторы и их общины переживали тяжелые времена, прихожане подвергались гонениям. «Когда разразилась мировая война, — писал в 1918 г. пастор Теофил Мейер, ставший впоследствии суперинтендентом Московской консистории, — то первая мысль каждого из нас была: ‘Теперь наступит для немцев в России и, особенно для нас, лютеранских пасторов, такое тяжелое время, которого наши предки еще никогда не переживали...’. Русское правительство... считало неопровержимым фактом, что во время войны России с Германией каждый российский гражданин немецкой национальности — изменник и шпион...

С самого начала войны последовали доносы и гонения на  лютеранских пасторов... Когда немецкие войска вступили на территорию России, многие проповедники были арестованы как изменники, сосланы в глубь страны, целыми месяцами содержались под строгим арестом... На долю более чем одной трети всех лютеранских пасторов России в военные годы выпала такая судьба... Звания лютеранского пастора было достаточно, чтобы подвергнуться преследованиям как изменнику родины»[xxvi].

За эти годы от антинемецких кампаний и репрессивных законов пострадали 84 лютеранских священника: 30 из них были сосланы в Сибирь, трое преданы военному суду, двое осуждены, остальные были выселены принудительно или вынуждены оставить места своего проживания и приходы[xxvii].

«Алфавитный список пасторов, высланных за противоправительственную деятельность», хранящийся в архиве Генеральной евангелическо-лютеранской консистории, содержит несколько десятков фамилий священников, пострадавших в этот период[xxviii]. Многие из них, как например И. Шлейнинг, были обвинены в распространении через проповеди германофильских настроений[xxix]. В августе 1915 г. в Иркутскую губернию «под гласный надзор полиции» и на «все время военного положения» был выслан пастор церкви св. Петра  в  Петергофе Ф. Бодунген, а также многие члены церковных советов Петербурга. Места своего проживания вместе с прихожанами покинули все пасторы Волыни.

Некоторые представители Русской Православной церкви приветствовали и поддерживали националистические настроения в обществе, характеризуя Закон от 2 февраля 1915 г. как «акт громаднейшего и церковно-православного значения». Например, председатель Новониколаевского церковного попечительства писал в областное правление Области Войска Донского: «Государству нашему немцы-колонисты вредили в стратегическом отношении… Церкви же нашей такие подданные вредили постоянным и упорным распространением идей сектантства… Теперь же час пробил… настоящая эпоха ликвидации немецкого землевладения в России самая удобная… когда церкви православные должны быть наделены на счет многих тысяч десятин, выпускаемых из цепких немецких рук по одному мощному царскому слову»[xxx].

Сложившаяся тогда ситуация заставила Генеральную евангелическо-лютеранскую консисторию обратиться в Департамент духовных дел иностранных исповеданий с просьбой облегчить участь российских лютеран и вернуть Лютеранской церкви прежнее доверие. В своем обращении консистория напомнила о трехсотлетней преданности российским монархам и интересам империи. Например, 10 июня 1907 г. П.А. Столыпин обратился к императору Николаю II с предложением объявить высочайшее благоволение лютеранским пасторам за их активное участие в борьбе с революционным движением. Консистория ставила вопрос прямо: Действительно ли такое стесненное положение Лютеранской церкви отвечает нуждам государства? Члены консистории даже заявили, что если это необходимо России для ее победы в войне или для самобытного развития русского народа, то Евангелическо-лютеранская церковь готова добровольно прекратить свое существование[xxxi].

Историк XIX в. К.Д. Кавелин совершенно справедливо заметил: «В отношении известной части русского общества к многочисленным нашим инородцам и иноверцам лежит глубокая неправда, оскорбительная для них, постыдная для нас... Нельзя, не роняя своего национального достоинства, с удовлетворением принимать от инородцев и иноверцев пожертвования на разные общеполезные предметы... и в то же время гнушаться жертвователями, смотреть на них как на отверженцев, терпимых лишь из милости»[xxxii].

Впереди Лютеранскую церковь ожидали еще более значительные потрясения. 1917 год стал поворотным в ее жизни, в ее отношениях с государством. Уже после Февральской буржуазно-демократической революции Лютеранская церковь столкнулась с переменами, а Октябрьская революция 1917 г. открыла наиболее трагическую страницу в ее истории.

1.4. Политика Временного правительства по отношению к Лютеранской церкви

После отречения от престола императора, а затем великого князя власть перешла в руки Временного правительства. В стране неожиданно быстро победила Февральская буржуазно-демократическая революция. Еще 27 февраля в ответ на стихийные выступления рабочих и бегство царя из Петрограда Государственная дума в смятении создала Временный комитет для управления страной.

В ночь на 3 марта император Николай II отрекся от престола в пользу брата Михаила. После встречи с представителями Временного комитета от престола отрекся и князь Михаил Александрович. В этот же день, 3 марта 1917 г., была издана декларация о составе Временного правительства (действующего до созыва Учредительного собрания) во главе с его председателем князем Г.Е. Львовым. Самодержавие в стране больше не существовало, за неделю 300-летняя династия Романовых была низложена.

4 марта оба манифеста об отречениях были получены различными государственными инстанциями и опубликованы в газетах. «Дозволяю себе сим подробно доложить: получив в субботу 4 марта известие об актах отречения, я немедленно предписал пасторам прочтение этих актов и молитву за существующее ныне правительство, а в воскресенье 5 марта это исполнено в церквях», — такими словами начиналась телеграмма, адресованная президенту Генеральной евангелическо-лютеранской консистории в Петрограде барону Ю.А. Икскуль фон Гильденбанду из Московского консисториального округа[xxxiii].

Уже 6 марта манифесты были прочитаны на воскресных богослужениях во всех евангелическо-лютеранских церквах Москвы и Петрограда. Пасторам остальных лютеранских церквей страны 6 марта было разослано предписание прочесть манифесты об отречении в следующее воскресенье после совершения божественной литургии и молитвы за Временное правительство, а также отправлены новые тексты молитв с подробным описанием внесенных изменений.

Если раньше в церквах молились о благословении царской семьи и просили о мудрости царской власти, то теперь, по специальному предписанию Генеральной консистории, тексты всех молитв, в которых встречались слова «царь» и «царская семья», были изменены. Так, например, в агендарной церковной молитве № 2 для страстной недели, начинавшейся словами: «Господи, позволь благословению, исходящему от твоего Креста, излиться на нашу страну», — следующий далее текст: «На царскую семью и царскую власть», был заменен словами: «На власть нашей Российской империи и все ее государственные органы».

Интересно, что в трех других российских консисториальных округах, находившихся на прибалтийских территориях, акты об отречениях Николая II и великого князя Михаила Александровича были обнародованы более чем через две недели после отречений. Консистории объяснили это тем, что на основании статьи 58 Основного Закона и указа Правительствующего Сената от 31 августа 1895 г. № 8834 «обнародование законов в губерниях принадлежит только Губернскому правлению; ввиду чего следует признать, что переводы Высочайших утверждений на местные языки должны быть изготовляемы по распоряжению губернских начальств, которые рассылают их с переводом и подлинным русским текстом начальствам иностранных исповеданий»[xxxiv].

Обо всех этих действиях Генеральная консистория доложила новому руководству страны в Петрограде. Вскоре по указанию Временного правительства были проведены различные мероприятия, необходимые в связи с изменением государственного строя[xxxv]. Руководство Евангелическо-лютеранской церкви принесло присягу на верность новым органам власти. Департамент духовных дел иностранных исповеданий уведомил Генеральную консисторию, что на всех бланках Евангелическо-лютеранской церкви сверху следует добавить слова «Временное правительство». Государственные органы власти установили обязательное рассмотрение и утверждение всех церковных инструкций министром внутренних дел до отправления их в приходы.

Падение царского режима рассматривалось Лютеранской церковью как возможность получения новых свобод, отмены всех существовавших в стране с начала Первой мировой войны ограничений и прекращения гонений на лютеранских пасторов. Действительно, 7 марта от имени Временного правительства был опубликован программный документ «Обращение к гражданам», в котором было объявлено об отмене сословных, религиозных и национальных ограничений. В частности, в постановлении говорилось: «Исходя из незыблемого утверждения, что в свободной стране все граждане должны быть равны перед законом, и что совесть народа не может мириться с ограничением прав отдельных граждан в зависимости от их веры и происхождения, Временное правительство постановило: все установленные действующими узаконениями ограничения в правах российских граждан, обусловленные принадлежностью к тому или иному вероисповеданию, вероучению или национальности, отменяются»[xxxvi].

Отмена этих и других ограничений означала шаг вперед по сравнению с положением при старом режиме. 11 марта Временное правительство приостановило действие законов, направленных на ограничение личных и гражданских прав лиц немецкой национальности. 20 марта 1917 г.  Временным  правительством был издан указ об отмене ликвидации немецкого землепользования и выселения. Началось свободное употребление немецкого языка в устной и письменной речи. Однако, несмотря на все эти постановления и указы, на практике изменилось немногое.

Теофил Мейер писал: «Государственный переворот в марте 1917 г. должен был принести освобождение всем тем, кто подвергался преследованиям при царском правительстве. Сначала казалось, что в свободной теперь России с благословения нового времени это коснется также и Лютеранской церкви и ее служителей. Из тюрем освобождались арестованные пасторы, сосланные возвращались на родину. Но только малая часть из них смогла вернуться назад в свои общины, ибо так же, как и при старом режиме, им не доверяли теперь новые власти»[xxxvii].

Однако Временное правительство твердо отстаивало недопустимость любых религиозных и национальных ограничений. Новая власть объявила о равенстве всех религий перед законом и отменила всякие религиозные и национальные ограничения. Этот тезис был повторен в постановлении от 14 июля 1917 г. «О свободе совести», пункт первый которого гласил: «Никто не может быть преследуем и ограничиваем в каких бы то ни было правах за убеждения и в делах веры»[xxxviii]. Ряд фактов доказывает, что Временное правительство стремилось и на деле осуществить этот принцип, дать определенную свободу национальным меньшинствам и неправославным конфессиям.

Еще 22 апреля 1917 г. состоялось специальное заседание Генеральной евангелическо-лютеранской консистории, на котором присутствовал комиссар Временного правительства С.А. Котляревский, прибывший специально для того, чтобы передать распоряжения правительства относительно внутренней жизни Евангелическо-лютеранской церкви в России «в связи с изменившимся политическим строем». После совместного обсуждения некоторых внутрицерковных вопросов Генеральная консистория довела до сведения комиссара Котляревского изменения, внесенные в тексты церковных молитв. Отвечая на прошение Генеральной консистории об организации церковного Синода, Котляревский заявил, что правительство «приветствует созыв евангелического церковного собора, так как это отвечает взглядам Временного правительства, по которым все церкви в свободном государстве должны быть свободны»[xxxix].

Деятельность Временного правительства способствовала улучшению отношений между церковью и государством, упрочению позиций различных религиозных конфессий. За короткий период своего существования Временное правительство начало некоторые прогрессивные  изменения, но не смогло довести их до конца. Хотя, по мнению В.И. Ленина, «пошляки мелкобуржуазной демократии восемь месяцев болтали об отделении церкви от государства, но ничего не сделали»[xl].

Временное правительство не успело пойти дальше провозглашения  религиозной свободы. 25 июля, ввиду явной некомпетентности, был смещен со своего поста руководитель Временного правительства Г.Е. Львова. Обер-прокурором Синода вместо него был назначен известный историк церкви, председатель религиозно-философского общества Петрограда, профессор А.В. Карташев. 5 августа 1917 г. пост обер-прокурора был упразднен и вышло постановление «Об учреждении Министерства исповеданий».

Министром исповеданий стал Карташев, открыто выступавший за отделение церкви от государства. В его обязанности входило руководство делами не только Православной церкви, но и церквей «инославных и иноверных», которые прежде находились в ведении министра внутренних дел Департамента духовных дел иностранных исповеданий. Все эти функции были даны новому министру исповеданий временно, «до коренного пересмотра отношений государственной власти к исповеданиям при новом строе».

Поддержка Временным правительством Лютеранской церкви, а также состояние всеобщей эйфории и ощущение свободы привели к тому, что уже в конце весны 1917 г. наметился заметный всплеск деятельности церковного руководства, выразившийся в организации по всей стране большого числа всевозможных конгрессов, синодов, конференций на центральном и региональном уровнях. С разрешения государственных органов Лютеранская церковь готовила созыв своего Генерального синода и вела разработку церковного Устава, необходимость принятия которого признавало и Временное правительство.

1.5. Подготовка к созыву Генерального синода и разработка Устава Лютеранской церкви

Вопрос регулирования новых отношений между Лютеранской церковью и государством был одним из первых на повестке дня. В создавшихся условиях появилась возможность разработки нового церковного Устава. Устав мог быть утвержден только на Генеральном синоде, который не собирался в России ни разу со времени официального признания Лютеранской церкви в 1832 г.

30 мая 1917 г. Генеральная консистория довела до сведения всех пасторов и прихожан, что с разрешения Временного правительства во второй половине 1917 г. в Петрограде решено созвать Генеральный синод. Консисторией был выработан проект положения о Генеральном синоде и проведено предварительное совещание о Синоде[xli]. На повестке дня Синода стояли следующие вопросы: разработка Устава, взаимоотношения Лютеранской церкви и государства, соотношение различных национальностей в Лютеранской церкви, устройство отдельных приходов, пробств, управление Евангелическо-лютеранской церковью.

Для подготовки к созыву Генерального синода необходимо было произвести предварительную работу на местах, определить сроки созыва и порядок выборов членов Синода, избрать центральное бюро, разработать повестку Синода и, наконец, привлечь к участию в написании проекта Устава отдельные пробстские округа и регионы.

Все эти вопросы были решены на двух созванных вскоре конференциях: конференции по подготовке Генерального синода в Москве (27—29 июня 1917 г.) и конференции по разработке проекта церковного Устава в Петрограде (конец июля—начало августа 1917 г.). Итогом работы Московской конференции, на которой  присутствовало 24 светских и духовных лица из всех пробстских округов страны, стало решение созвать Синод 1 октября 1917 г. До этого планировались заседания синодов всех консисториальных округов и пробств, которые должны были выработать различные проекты реформирования церковных общин для последующей разработки Устава.

Петроградская конференция состоялась под председательством светского президента Генеральной консистории барона Икскуля фон Гильденбанда. Ее работе предшествовали созыв вице-президентом Генеральной консистории епископом Фрейфельдом генеральных суперинтендентов консисторий и совместная выработка ими программного документа «Задачи часа». Петроградская конференция одобрила «Задачи часа», разработала свой проект Устава для предоставления его предстоявшему Синоду и решила созвать Синод не в конце 1917 г., как это планировалось ранее, а в начале 1918 г., констатировав недостаточную готовность руководства церкви. На конференции присутствовали представители латышских, эстонских, финских и шведских приходов Петрограда.

В подготовке Генерального синода большую роль сыграли региональные синоды и конференции, созывавшиеся для решения  текущих вопросов церковной жизни в изменившейся политической ситуации и для выработки проекта Устава. В мае 1917 г. в Одессе собрался синод Первого пробстского округа Южной России, который поручил специальной комиссии, образованной из светских и духовных лиц — пробста Г. Шиллинга (Глюксталь), пастора Д. Штайнванда (Одесса), профессора, доктора медицины И. Флеммера (Одесса) и редактора «Одесской газеты» К. Вильгельма, разработать «Синодальное устройство церковных приходов Евангелическо-лютеранской церкви Южной России». Уже осенью 1917 г. проект был рассмотрен и принят на следующем синоде в Пришибе.

Огромную роль в разработке Устава сыграл Московский консисториальный округ, и в частности поволжские приходы. Генеральный суперинтендент Московской консистории П. Виллигероде писал: «Можно с радостью констатировать, что наш консисториальный округ, а именно в лице приходов Поволжья, идет впереди всех в систематически организованной подготовке к Генеральному синоду»[xlii].

17 июня 1917 г., для решения важнейших вопросов управления Поволжскими приходами и участия в разработке проекта нового Устава, был созван сороковой синод 37 поволжских приходов. Местом его проведения стал Екатериненштадт, переименованный с началом Первой мировой войны в Екатериноград, одна из самых крупных и известных колоний Поволжья. Синод работал под председательством генерального суперинтендента Московской консистории П. Виллигероде. При обсуждении вопроса о строении Лютеранской церкви в России синод высказался за возможное перенесение консистории из Москвы в Саратов, с чем, однако, не согласился суперинтендент Виллигероде.

1 августа в Екатериненштадте был созван конгресс поволжских приходов. В приветственном письме суперинтендент Виллигероде подчеркнул: «Созыв конгресса отвечает не только желанию пасторов поволжских колоний, но и желанию всех руководящих органов нашей церкви и всех приходов империи, так как ход подготовки к созыву Генерального синода, чья работа должна быть посвящена новой организации церкви, выдвинул поволжские колонии в первый ряд самых активных участников»[xliii].

Если прошедший незадолго до этого синод поволжских приходов решал в основном вопросы церковной организации, то конгресс рассматривал проблемы нового оформления церкви. На конгрессе, в работе которого принимали участие свыше ста делегатов, наряду с пасторами присутствовали светские депутаты — представители церковных приходов Поволжья. Руководство конгрессом находилось в руках светского лица Фридриха Шмидта и двух пасторов. В повестку дня, наряду с основными темами, был внесен вопрос о кистерах, обсуждение которого продолжилось на состоявшемся в августе 1917 г. конгрессе шульмейстеров в Добринке, куда со всех уголков Поволжья прибыли десятки кистеров.

Статус кистеров, одновременно исполнявших обязанности шульмейстеров, был не совсем ясно определен в иерархии Лютеранской церкви России. Во многих регионах страны кистеры уже давно требовали расширения и укрепления своих прав: создания специального общества кистеров, организации курсов для продолжения их образования, снятия запрета на ношение богослужебного одеяния — талара, свободного произнесения части проповеди на богослужении, обеспечения после смерти кистеров их вдов и сирот.

Резолюции синода и конгресса пасторов Поволжья, протокол конгресса кистеров в Добринке были зачитаны и одобрены на следующем форуме религиозных деятелей — синоде Московского консисториального округа, состоявшемся с 16 по 21 августа в Саратове. Последний раз синод Московской консистории созывался в 1913 г.

Генеральный суперинтендент Павел фон Виллигероде в письмах к саратовским лютеранским пасторам Л. Бенингу и В. Ланкау обратился с предложением созвать синод в Саратове. Поводом для этого послужило то, что пасторам колоний, общее число которых не должно было быть меньше 60 человек, могли добраться до Саратова с меньшими трудностями, чем до Москвы.

Кроме обсуждения основного вопроса «О положении приходов в Московском консисториальном округе и всей Лютеранской церкви при новом государственном строе», на синоде был заслушан и рассмотрен ряд докладов на темы «Бог и Церковь», «Церковь и современная теология», «Церковь и социал-демократия», «Теософическое движение», «Роль Лютеранской церкви в Российской империи», «Мысли о новом состоянии наших приходов». Вотум синода Московского консисториального округа, принятый его делегатами в последний день работы, отметил «нормализацию отношений между государством и церковью в России»[xliv].

В результате совместной работы региональных групп, отдельных приходов, церковных советов и пасторов уже к концу октября были подготовлены наброски проекта Устава. Они подлежали окончательной доработке и утверждению Генеральным синодом. К этому времени Центральное бюро Генеральной консистории по разработке Устава создало на основе проектов всех рабочих групп единый проект, оптимально соединявший в себе различные предложения и мнения и являвшийся компромиссом между противоположными точками зрения.

Особую роль в подготовке проекта Устава сыграли центральные рабочие группы Петрограда и Москвы, Поволжские общины, итог деятельности которых был подведен на сороковом синоде приходов Поволжья, Одесский комитет во главе с пастором Штайнвандом и приходы Кавказа, разработавшие «Проект церковных общин и синодального устройства приходов юга», общины сибирских колоний под руководством пастора Райхвальда (Красноярск), а также приходы севера России.

При составлении предварительного проекта Устава был принят во внимание «Проект приходского и синодального устройства Евангелическо-лютеранской церкви России», составленный бывшим генеральным суперинтендентом Петербургской консистории Гвидо Пингу (Пингоуд, Пинго, Пенго) еще в 1905 г. К сожалению, в целом основательный и хорошо продуманный проект Пингу уже устарел, он не учитывал специфики нового времени и предполагал подчинение государству консисторий, не избираемых, а назначаемых Синодом.

Проект Устава, созданный в итоге Центральным бюро и предоставленный позже Генеральному синоду, соединял наиболее приемлемые на взгляд авторов идеи, объединяя свыше десяти различных проектов. Совершенно противоположные точки зрения в окончательный проект не были включены, они подлежали дальнейшему обсуждению на Синоде.

Подготовленный проект церковного Устава состоял из двух частей: первая часть регулировала деятельность и существование церковных общин и приходов, вторая касалась строения Евангелическо-лютеранской церкви в России. При составлении первой части проекта Устава мнения разошлись в вопросе, каким лицом — светским или духовным — должен быть президент церковного совета. Почти единодушно авторы проектов высказались за введение возрастного избирательного ценза.

Во второй части проекта Устава, предусматривавшего регулирование общецерковного устройства, спорным являлся вопрос о синодальном строении церкви. Московские и поволжские общины, а также приходы юга России и Кавказа выступали за трехступенчатое синодальное строение, то есть законодательными органами Лютеранской церкви должны были стать региональные синоды, синоды консисториальных округов, а высшим органом церковной власти — Генеральный синод.

Двухступенчатая организация (местные синоды и Генеральный синод) соответствовала представлениям большинства приходов Петербургского консисториального округа, которые выступали за упразднение консисториального деления Лютеранской церкви. Не было единодушия также относительно периодичности созыва региональных и Генеральных синодов, сроков пребывания генерального суперинтендента на своем посту и в некоторых других вопросах.

Разработка проекта Устава была основной задачей, стоявшей перед руководством Лютеранской церкви в 1917 г. Однако завершение этой работы, как и подготовка к созыву Генерального синода, на котором планировалось принять Устав, были прерваны Октябрьской революцией, коренным образом изменившей статус церкви в обществе и приведшей к разрушению церковной организации.

Все надежды Евангелическо-лютеранской церкви на светлое будущее рухнули через семь дней после торжественного празднования 400-летнего юбилея Реформации 18 октября 1917 г. Временное правительство, которое за неделю до этого милостиво разрешило отменить в честь праздника занятия во всех лютеранских школах, было арестовано большевиками после взятия Зимнего дворца. Как бы в предчувствии грядущих событий, прошение Генеральной консистории о праздновании Дня Реформации начиналось следующими словами: «В годину тяжких испытаний Родины наши прихожане соединяются в сердечных молебствиях для духовного укрепления...»[xlv].

Когда одни молили Бога о благополучии России, другие разрабатывали план вооруженного восстания и захвата власти. В то время как большевики обсуждали подробности свержения правительства, христиане занимались решением повседневных вопросов внутрицерковной жизни. Если проанализировать переписку генерального суперинтендента с отдельными приходами в последний месяц перед революцией, то поражают ее спокойный, миролюбивый тон и совершенная аполитичность.

Руководство Лютеранской церкви заботилось о повышении заработной платы для пасторов (подав министру исповеданий прошение об этом за месяц до революции), занималось подготовкой и приемом экзаменов у будущих священнослужителей, решало вопросы Крещения и конфирмации детей, не зная, что всех их хотят сделать гражданами Советской России, а не чадами Лютеранской церкви.

Сколько грехов еще предстояло совершить России, сколько крови пролить, сколько раз нарушить Божии заповеди добра и справедливости, любви к ближнему и ненасилия. Колесо истории остановить было невозможно, и свершившаяся в ночь с 25 на 26 октября 1917 г. «Великая» Октябрьская социалистическая революция всего за 20 последующих лет ликвидировала Евангелическо-лютеранскую церковь в России, существовавшую здесь уже четыре столетия.